Четверо сыновей у меня, и все на сторону. Ну как вот с нпм, - строго будто, но в то же время с теплотой, по которой заметно было, что он доволен сыном, проговорил Павел.
- Город тоже надо пополнять, это естественно, без этого нельзя, сказал Петр Андреевич. - Городу нужны кадры. Я вот тоже из деревни. Все мы из деревни, - уточнил он. - Интеллигенция мужицкой косточкой прирастать должна.
Мысль эта была давней и любимой мыслью Петра Андреевича.
Услышав, что говорят об интеллигенции и мужицкой косточке, и почувствовав (по ходу разговора), что речь словно бы о нем, Борис повернулся к отцу и тестю. "Обо мне? Что же они обо мне?" - сейчас же подумал Борис.
- Конечно, я не сомневаюсь, что такие люди, - Петр Андреевич кивнул на Бориса, - везде нужны. Он был бы хорош и незаменим в деревне. Но он нужен и незаменим здесь. В сущности, - с удовольствием развивая свою мысль, продолжил генерал, - мы столкнулись с непреодолимым противоречием. Материя не исчезает, а только переходит из одного состояния в другое, переливается из деревни в город. - И, усмехнувшись своей шутке, покачал головой.
- Тенденция века - заменять человеческий труд машинами. - Борис вставил то, что считалось официальным мнением и не открывало ничего нового; но мнение это было удобно Борису тем, что, во-первых, оправдывало его и перед отцом и перед временем и, во-вторых, должно было прозвучать в поддержку тестя, расположением которого Борис дорожил.
- В корень, браво, в корень, - сказал генерал.
- Техники нынче, кто же возражает, много, - согласился Павел. - И хорошей. Но сколько ее ни прибавляй, все людей не хватает. Техника техникой, а человек человеком.
- И все-таки, - опять перебил генерал. - Я, например, многое не понимаю. Насыщенность, а по-нашему, по-военному, плотность тракторов на гектар с каждым годом увеличивается, а продвижения вперед нет. Топчемся, вот вопрос. А почему? Стихия? Но так она для всех стихия.
- Вопрос верный, но главное все же земля, а ее сколько было, пахотной, я имею в виду, столько и есть.
- А химикаты, а удобрения на что?
- Если бы мы все, что нам дают, сыпали в землю, то и этого урожая, что берем, не брали бы, - заметил Павел. - Этого добра в бумажных мешках у нас и на складе и за складом, а вокруг на сто метров ни кустика, ни травинки, словно выжжено.
- Можно и медом отравиться.
- Можно, кто спорит, но ведь и отрава отраве рознь. Нынешний хлеб и запах потерял, ты его в печь, а он расщелиной каменной отдает. А он солнцем да полем пахнуть должен, - пояснил Павел.
На свой труд он смотрел не с точки зрения тех проблем, которые интересовали общественность, его беспокоила не организационная сторона, а суть, лежащая в основе крестьянского труда; и суть эта в понимании Павла была проста и заключалась в том, чтобы ничто живое не разрушать и не выкидывать из общей цепи жизни. - Пахотная земля - земля живая, продолжал он. - Умертви ее, и, как на глине, нпчего не возьмешь.
XXIX
Согласившись отобедать у сватов, Павел затем пробыл у них до вечера и по настоянию Петра Андреевича остался ночевать.
После ужина, в гостиной, между сватами опять зашел разговор о положении дел в деревне. Петр Андреевич вспомнил о сибирской заимке, на которой родился и вырос ("Такое же российское село, - говорил он, - тот же крестьянский труд"). "Нет, нет, - повторил он, - упустили мы, упустили, а ведь было же в нас что-то, а, было?"
Павел, не желавший согласиться с тем, что он, теперешний крестьянин, утратил что-то в себе (то есть любовь к земле, прилежание и тому подобное), по-иному поворачивал вопрос. Он говорил, что не мужик потерял чувство хозяина ("У мужика оно было и будет всегда"), а что надо смотреть выше, каково оно у Ильи, что над мужиком.
- И не у того, что за три двора, а у того, что в райцентре и дальше.
- У райкома?
- Хотя бы и у райкома.
- Что же, райком пахать или убирать к вам приедет?
- Пахать не надо, а распорядиться по-хозяйски - уже половина дела.
- Ну а вы-то, вы? - не унимался генерал.
- И мы, конечно, но и не только мы. Настоящий хозяин никогда плохую скотину не будет держать во дворе, а мы держим.
- Так смените председателя, если он плох.
- Так-то оно так, да и не так, - отвечал Павел.
Они разговаривали охотно и долго, и хотя Петр Андреевич по неясности своих представлений о деревне не мог затронуть главного, чем вызывается интерес к обработке земли, а Павел, отвечавший ему, не мог уже по запутанности вопросов приблизиться к этому главному; хотя они, в сущности, как и тысячи других людей, обеспокоенных положением дел в сельском хозяйстве, говорили лишь о том, что было общеизвестным и о чем с разной степенью глубины и заинтересованности говорили не одно уже десятилетие (словно перекладывали дрова в поленнице), но оба были довольны, возбуждены и веселы. Павла радовало, что сват-генерал проявлял интерес к деревне (будто к самому Павлу), и он видел в нем близкого себе человека. Петр Андреевич находил, что Павел был умным и душевным собеседником, находил в нем ту самую мужицкую косточку, которую еще в первые минуты встречи хотел прощупать в нем, и был вполне удовлетворен этим. Общее и для него оставалось общим, а ближе было свое.
Вечером с Казанского вокзала Павел уезжал из Москвы.
Он стоял на платформе в окружении Сергея Ивановича, Аси, Бориса, Антонины и внуков, которых забирал с собой в деревню.
Петр Андреевич был занят и не приехал. Занятой сказалась и Мария Дмитриевна. Она простилась с Павлом у подъезда и предложила ему столько подарков для Екатерины, что их неудобно было принять.
- Берите, что вы, - на возражение Павла проговорила Мария Дмитриевна. Не Москва же у вас там. А за Бореньку не беспокойтесь, он умница, да и Петр Андреевич не оставит его, - добавила она (с тем ясным смыслом, что муж непременно займется карьерой Бориса).
Поняв по-своему, что сват-генерал брался по-отцовски присмотреть за Борисом, Павел поблагодарил Марию Дмитриевну.
- Приезжайте к нам, дом у нас большой, - тряся руку сватье, сказал ей на прощанье Павел. - И Катя и я, мы будем рады.
Несмотря на то что Павлу не удалось ни подлечить в Москве ноги, ни уладить ссору старшего сына с женой (ради чего, собственно, и приезжал сюда); несмотря на заботы, которых теперь прибавлялось у него (в связи с тем, что забирал к себе внуков), он выглядел намного бодрее, чем в день приезда, когда на этой же платформе Роман, Ася и Сергей Иванович встречали его. Обстановка в семье свата, разговор и гостеприимство их так подействовали на Павла, что он не хотел думать о Романе. "Не было ума, так и от наук не наберется", - сердито сказал о нем. Всегда старавшийся ровно относиться ко всем своим детям, но более любивший все же Бориса, а потом перенесший эту любовь на младшего, Петра, и недолюбливавший Романа за его болезненную хилость и молчаливую, в детстве, непокорность, Павел острее, чем когдалибо, ощутил в эти дни в Москве неприязнь к старшему сыну и невольно обращал эту неприязнь на Екатерину, всегда выступавшую защитницей своего первенца. "Рос дураком и вырос не лучше. Хватило хоть ума на вокзал не явиться", - мысленно произносил Павел, в то время как взгляд его то и дело с Бориса и Сергея Ивановича перебегал на Асю и внуков.
Сергей Иванович был весел; Борис, как всегда, строг. Он стоял рядом с беременной женой, держал ее под руку и почти не вступал в разговор, который велся Сергеем Ивановичем. Ася смотрела на сыновей и вытирала платком глаза, красные не столько от слез, как от бессонницы, в последние дни мучившей ее. Мальчики бегали вокруг чемодана и свертков, они были возбуждены оттого, что уезжали с дедом в деревню, шалили, и Ася покрикивала на них.
- Да оставьте вы их в покое, пусть поиграют, они же дети, им надо двигаться, - говорил ей Сергей Иванович тем покровительственным тоном, каким любят сказать иногда люди о деле, ие имеющем к ним отношения. - А ну сюда, а ну сюда, - говорил он мальчикам, присаживаясь на корточки и ловя их. - Но вечер, я вам скажу, вечер какой, - произносил он, оглядываясь на заходившее (за стрелками, путями, зелеными вагонами в тупиках и зданиями за ними) солнце.