Они с Калидом нарядились в самое лучшее, готовясь к аудиенции, и Иванг присоединился к ним, одетый в бордовую мантию и остроконечный колпак тибетского монаха – более того, ламы высочайшего ранга. Дарители выглядели не менее презентабельно, чем их дары, думал Бахрам; но когда на площади Регистан Бахрам ступил под огромную золочёную арку медресе Тилля-Кари, он немного сдулся. А в окружении знати показался себе блёклым, чуть ли не оборванцем, как будто они были детьми, заигравшимися в дворян, и попросту деревенщинами.
Однако хан пришёл в восторг от кирасы и высоко оценил мастерство Калида, и даже надел доспех поверх своего наряда, да так и оставил. Шкатулкой он тоже залюбовался, передав её содержимое Надиру.
Через несколько минут их отпустили, и Надир повёл их в сад Тилля-Кари. Он изучил диаграммы и признал, что они действительно представляют интерес; он хотел разобраться в них подробнее, однако оружейники доложили хану, что вырезание желобов внутри пушечных стволов привело к тому, что одна из пушек взорвалась во время залпа, а остальные потеряли в дальности. Теперь Надир хотел, чтобы Калид заглянул к оружейникам и решил с ними этот вопрос.
Калид невозмутимо кивнул, хотя Бахрам увидел задумчивость в его глазах: снова его оторвут от того, чем он хотел заниматься. Надир этого не заметил, хотя не сводил с лица Калида внимательного взгляда. Он продолжил, бодро сообщая, как высоко хан ценит великую мудрость и мастерство Калида и как сильно будут обязаны ему подданные ханства и всего дар аль-ислама, если его труд, что теперь казалось весьма вероятным, поможет им предотвратить дальнейшие посягательства китайцев на их империю, которые якобы уже подбирались к её западной границе. Калид вежливо кивнул, и их отпустили восвояси.
Возвращаясь обратно по речной дороге, Калид сердился.
– Эта поездка ничего не дала.
– Это пока неизвестно, – возразил Иванг, и Бахрам кивнул.
– Известно. Хан такой… – он вздохнул. – А Надир явно считает нас своими слугами.
– Все мы слуги хана, – напомнил ему Иванг.
Это заставило Калида замолчать.
Возвращаясь в Самарканд, они проходили мимо руин древнего Афрасиаба.
– Вот бы нам снова согдийского царя, – сказал Бахрам.
Калид покачал головой.
– Это руины Марканды, а не согдийских царей. Марканда стояла здесь до Афрасиаба. Александр Македонский назвал её прекраснейшим городом, что он когда-либо завоёвывал.
– И что с ним стало теперь, – сказал Бахрам.
Пыль на древнем фундаменте, сломанные стены…
Иванг сказал:
– Когда-нибудь и Самарканд таким станет.
– И что же теперь, неважно, что мы у Надира на побегушках? – вспылил Калид.
– Во всяком случае, и это тоже пройдёт, – сказал Иванг.
Сокровища в небе
Надир требовал, чтобы Калид уделял ему всё больше и больше времени, и Калиду это начинало действовать на нервы. Однажды он отправился к Диванбеги с предложением по постройке комплексной системы сточных труб, проведённых под Бухарой и Самаркандом, чтобы сливать воду из множества стоячих водоёмов, которыми изобиловали эти два города, и в особенности Бухара. Это могло бы предотвратить загрязнение воды, снизить количество комаров в городах и восприимчивость к болезням, в том числе к чуме, которая, по сообщениям индуистских караванов, лютовала в некоторых регионах Синда. Калид предложил изолировать путешественников за чертой города всякий раз, когда такое будет случаться, и задерживать караваны, прибывающие из заражённых регионов, пока их здоровье не подтвердится. Очищение в ожидании, аналогичное духовному очищению во время Рамадана.
Но Надир отмахнулся от всех этих предложений. Система подземных труб, которыми пользовались ещё персы до нашествия монголов, теперь стоила слишком дорого. От Калида ждали военной помощи, а не медицинской. Надир сомневался, что тот сколько-нибудь понимает в медицине.
Поэтому Калид вернулся на мануфактуру и согнал всех рабочих корпеть над ханскими пушками, превращая каждый аспект их устройства в публичные демонстрации, бросив попытки разобраться в первопричинах, как он их называл, лишь иногда случайно узнавая что-то новое о движении. Он работал с Ивангом над прочностью металла, использовал его расчёты для изучения полёта ядра и разными способами пытался заставить пушечные ядра вращаться в полёте, но чтобы без взрывов.
Всё это делалось неохотно и с дурным настроением; и только ближе к вечеру, вздремнув и подкрепившись йогуртом, или к ночи, раскурив кальян, он приходил в себя и хватался за исследования мыльных пузырей и призм, воздушных насосов и ртутных чаш.