Сих пропускал мимо ушей уже прекрасно известную ему легенду, в которой не видел смысла. Ничто в этой истории не походило на жизнь вдовы, и потому Сих не понимал, чем она так пленила его мать. Пение, свет костра и сильный дымный запах ладана встречали их в святилище на вершине холма. Там буддийский настоятель читал молитвы, а люди пели и ели маленькие сладости.
Много времени спустя, после захода луны, они спустились с холма и возвращались домой по берегу реки, распевая песни в зябкой темноте. Их домочадцы двигались медленно – не только из-за усталости, но подстраиваясь под семенящую поступь вдовы Кан. Несмотря на миниатюрные красивые стопы, передвигалась она почти так же споро, как и плосконогие служанки, делая шажки быстрыми и характерно вращая бёдрами, но никто никогда не указывал ей на эту особенность.
Ши ушёл вперёд, сжимая в руке последнюю оплывшую свечу, и в её свете заметил движение у поселковой стены – большую тёмную фигуру, бредущую точно такой же неуклюжей поступью, что и его мать, – так что на мгновение Сиху показалось, будто это её тень он видит на стене.
Но тут раздался звук, похожий на собачий скулёж, и Сих отскочил назад, предупредительно вскрикнув. Люди бросились вперёд, Кан Тунби впереди всех, и в свете факелов они увидели человека в рваных одеждах. Грязный, согбенный, он уставился на них испуганными, огромными в свете факелов глазами.
– Вор! – прокричал кто-то.
– Нет, – отозвался он хриплым голосом. – Я Бао Сю. Я буддийский монах из Сучжоу. Я просто хотел набрать воды из реки. Вон там, я слышу, – он махнул рукой в сторону реки и поковылял, было, на звук.
– Попрошайка, – сказал ещё кто-то.
Но ходили слухи, что к западу от Ханчжоу объявились колдуны, и вдова Кан поднесла фонарь к лицу человека вплотную, вынуждая того щуриться.
– Настоящий монах или один из тех проходимцев, что отсиживаются в храмах?
– Настоящий, даю слово. У меня был документ, но его изъяли в магистрате. Я был учеником мастера Юя из Храма лиловой бамбуковой рощи.
И он начал читать Алмазную сутру, любимую женщинами зрелого возраста.
Кан внимательно изучила его лицо в свете фонаря. Она заметно вздрогнула и сделала шаг назад.
– Я тебя знаю? – пробормотала она, а потом воскликнула: – Я тебя знаю!
Монах склонил голову.
– Не могу представить, откуда, госпожа. Я родом из Сучжоу. Быть может, вы там бывали?
Она взволнованно помотала головой, внимательно заглядывая ему в глаза.
– Я знаю тебя, – прошептала она.
Затем обратилась к слугам:
– Он может переночевать у задней калитки. Сторожите его, утром мы узнаем остальное. Сейчас слишком темно, чтобы разглядеть человеческую натуру.
Утром к гостю присоединился мальчишка всего на несколько лет младше Сиха. Одинаково грязные, они сосредоточенно просеивали компост в поисках свежих объедков, которые тут же с жадностью поглощали. По-лисьи настороженно они наблюдали за домочадцами у ворот. Но убежать не могли: лодыжки монаха распухли и были покрыты синяками.
– За что тебя задержали? – требовательно поинтересовалась Кан.
Мужчина заколебался, опустив взгляд на мальчишку.
– Возвращаясь в Храм лиловой бамбуковой рощи, мы с сыном проезжали одну деревню, где именно в это время какому-то мальчишке, по всей видимости, отрезали косу.
Кан зашипела, и мужчина вскинул руку, глядя ей прямо в глаза.
– Мы не колдуны. Потому нас и отпустили. Но меня зовут Бао Сю, я четвёртый сын Бао Цзюя, и когда допрашивали нищего, которого арестовали за то, что тот проклял деревенского старосту, он сказал, что имел дело с колдуном по имени Бао Сю-Цзюй. Судья решил, что этим человеком мог быть я. Но я не краду души. Я обычный бедный монах, и это мой сын. В конце концов, они нищего привели снова, и он признался, что выдумал всё это, чтобы прекратить допрос. И нас отпустили.
Кан смотрела на них с неослабевающим подозрением. Не ввязываться в конфликты с судьями было непреложным правилом, так что по крайней мере в этом они были повинны.
– Тебя тоже пытали? – спросил Сих у мальчика.