Она пошевелилась, и её голос стал более взволнованным.
– Ответь мне по-китайски, – мягко попросил он. – Говори по-китайски.
Она застонала, что-то пробормотав, а затем произнесла, совершенно отчётливо:
– Мой муж умер. Его… его отравили, и люди не хотели принимать в своих рядах королеву. Они хотели так, как раньше. Ах! – и она снова заговорила на другом языке.
Ибрагим отложил в памяти её наиболее внятные слова и тут увидел, что пламя свечи снова разгорелось, становясь даже больше обычного, поднимаясь так высоко, что в комнате стало душно и жарко, и испугался за бумажные потолки.
– Успокойтесь, о духи мёртвых, прошу вас, – сказал он по-арабски, и Кан закричала в ответ не своим голосом:
– Нет! Нет! Мы в западне!
И вдруг она разрыдалась, изливая со слезами свою душу. Ибрагим держал её за плечи, бережно обнимая, и вдруг она вскинула на него взгляд, будто проснувшись, и глаза её округлились.
– И вы там были! Вы были с нами, когда на нас сошла лавина, и мы застряли в западне, обречённые на верную смерть!
Он покачал головой:
– Я не помню…
Она высвободилась и наотмашь ударила его по лицу. Его очки пролетели через всю комнату, а вдова вскочила на него и крепко схватила за горло, как будто собираясь душить, вперившись в него глазами, внезапно ставшими намного меньше.
– Ты же там был! – закричала она. – Вспомни! Вспомни!
В её глазах он как будто увидел, как всё произошло.
– Ох! – потрясённо протянул он, глядя сквозь неё. – О, боже мой! Ох…
Она отпустила его, и он рухнул на пол. Он похлопал рядом ладонью, ища свои очки.
– Иншалла, Иншалла, – он шарил вокруг себя, глядя на неё снизу вверх. – Ты была ещё совсем ребёнком…
Она вздохнула и опустилась на пол рядом с ним. Она рыдала, у неё текло из глаз, текло из носа.
– Это было так давно. А я так одинока, – она шмыгнула носом и вытерла глаза. – Они постоянно нас убивают. Нас постоянно убивают.
– Это жизнь, – сказал он, одним движением вытирая и свои глаза. Он взял себя в руки. – Такое случается. Только это мы и запоминаем. Когда-то ты была чернокожим юношей, красивым чернокожим юношей, я теперь вижу. А в другой раз – моим другом. Два старика, мы изучали мир, мы дружили. Вот это дух.
Пламя свечи медленно вернулось на свою обычную высоту. Они сидели рядом на полу, не в силах пошевелиться.
Наконец Пао нерешительно постучала в дверь, и они виновато вздрогнули, хотя оба были погружены в собственные мысли. Они встали, уселись на подоконнике, и Кан отправила Пао принести персикового сока. К тому времени, когда она вернулась с напитками, оба уже пришли в чувство; Ибрагим водрузил очки на место, а вдова Кан открыла ставни на окне, чтобы впустить ночной воздух. Свет затянутого облаком полумесяца добавился к пламени свечи.
Взяв трясущимися руками стакан, вдова сделала глоток персикового сока и откусила кусочек сливы. Тело её тоже дрожало.
– Боюсь, я не смогу больше продолжать, – сказала она, глядя в сторону. – Всё это для меня слишком.
Он кивнул. Они вышли в приусадебный сад и, расположившись на свежем воздухе под облаками, ели и пили. Они проголодались. Темнота благоухала ароматом жасмина. Они не разговаривали, но молчание было дружеским.
Когда Ибрагим пришёл в следующий раз, у него было серьёзное выражение лица, и одет он был не как обычно, а в дорогие одеяния мусульманского священнослужителя.
После обычных приветствий, когда они снова остались одни в саду, он поднялся и повернулся к ней.
– Я должен уехать в Ганьсу, – сказал он. – Некоторые семейные обстоятельства ждут моего возвращения. И мой суфийский наставник в медресе рассчитывает на мою помощь. Я откладывал столько, сколько мог, но сейчас мне пора уезжать.
Кан отвела взгляд.
– Я буду сожалеть.
– Да. Я тоже. Нам ещё многое нужно обсудить.
Молчание.
Затем Ибрагим придвинулся к ней и продолжил:
– Я придумал, как можно решить эту проблему, эту столь нежеланную разлуку между нами, и решение состоит в том, чтобы вам выйти за меня замуж… принять мое предложение руки и сердца и уехать вместе со мной и всеми вашими домочадцами в Ганьсу.