Кан пожал плечами.
– Может, и так. Но нельзя смешать масло и уксус.
– Идеи – это не химические реагенты. Они больше похожи на даосскую ртуть и серу, сочетанием которых можно произвести на свет всё что угодно.
– Умоляю, только не говори мне, что собираешься переквалифицироваться в алхимика.
– Нет. Только в мире идей, где великую трансмутацию ещё предстоит совершить. Вспомни, в конце концов, чего достигли алхимики в мире материальном. Сколько новых машин, новых вещей…
– Камень куда более податлив, чем идеи.
– Надеюсь, что это не так. Согласись, что истории известны случаи столкновения великих цивилизаций, приведшие к синтезу их культур. В Индии, например, исламские захватчики завоевали очень древнюю индуистскую цивилизацию, и с тех пор они часто воевали, но пророк Нанак поженил меж собой ценности обоих народов, и так произошли сикхи, которые верят в Аллаха и карму, в реинкарнацию и в божественный суд. Он расслышал гармонию за разладом, и теперь сикхи входят в число самых могущественных групп в Индии. В них – надежда страны, учитывая все её войны и невзгоды. И нам здесь нужно что-то подобное.
Кан кивнула.
– Возможно, это у нас уже есть. И было всегда, до Мухаммеда и до Конфуция, в форме буддизма.
Ибрагим нахмурился, и Кан рассмеялась отрывистым, невесёлым смехом. Она и подначивала его, и в то же время говорила абсолютно серьёзно – сочетание, весьма типичное для её общения с супругом.
– Просто признай, что всё у тебя под рукой. Здесь, в этих пустошах, буддистов больше, чем где-либо ещё.
Он пробормотал что-то про Ланку и Бирму.
– Да, да, – согласилась она. – А также Тибет, Монголия, Вьетнам, Тай и Малайзия. Заметь, они всегда там, в пограничных зонах между Китаем и Исламом. Уже здесь. И учения буддистов очень фундаментальны. Самые фундаментальные из всех.
Ибрагим вздохнул.
– Тебе придётся обучить меня.
Она удовлетворённо кивнула.
В тот год, 43-й год правления императора Цяньлуна, с запада по старому Шёлковому пути хлынула волна мусульманских семей, говорящих на самых разных языках. Мужчины, женщины, дети и даже животные – судя по всему, целые деревни и города были брошены пустовать, когда их жители направились на восток, подгоняемые, очевидно, ожесточившимися войнами между иранцами, афганцами и казахами, а также гражданскими войнами в Фулане. Большинство вновь прибывших были шиитами, как сказал Ибрагим, но среди них попадались и многие другие мусульмане: накшабандии, ваххабиты, разные суфии… Когда Ибрагим попытался объяснить это Кан, она неодобрительно поджала губы.
– Ислам расколот, как ваза, упавшая на пол.
Позже, став очевидицей агрессивной реакции на беженцев от уже живущих в Ганьсу мусульман, она заметила:
– Это всё равно что плеснуть масла в огонь. Рано или поздно они просто перебьют друг друга.
Она не выглядела особенно расстроенной. Сих снова начал проситься в джахрийскую школу, уверяя, будто к нему вернулось желание принять ислам, хотя его мать не сомневалась, что виной всему была только его лень в отношении учёбы и мятежный дух, бередивший юное сердце. Она между тем нередко имела возможность наблюдать за мусульманками в Ланьчжоу, и если раньше Кан часто жаловалась на угнетение китайских женщин со стороны мужчин, теперь она утверждала, что мусульманкам приходится гораздо хуже.
– Только посмотри, – сказала она Ибрагиму однажды на веранде с видом на реку, – они прячутся под покрывалами, как богини, но обращаются с ними, как с коровами. Ты можешь жениться на стольких, на скольких вздумается, и все они остаются без семейного покровительства. И ни одна из них не умеет читать. Какой позор!
– А китайцы берут наложниц, – заметил Ибрагим.
– В том, чтобы быть женщиной, ни в одной стране нет ничего хорошего, – язвительно парировала Кан. – Только наложницы – не жёны, у них нет семейных прав.
– То есть в Китае дела обстоят лучше, но только если ты замужем.
– Это справедливо в любой стране. Но не уметь читать даже дочерям из богатых и образованных семей! Быть лишённой литературы, не иметь возможности написать весточку своей родной семье…
Кан этого не делала никогда, но Ибрагим промолчал об этом. Он покачал головой.
– Женщинам приходилось гораздо хуже до того, как Мухаммед принёс в мир ислам.
– Это мало о чём говорит. Насколько же плохо всё было раньше, а это больше тысячи лет назад, верно? Какими же варварами, должно быть, были мужчины. К тому времени китайские женщины уже две тысячи лет пользовались привилегиями и чувствовали себя защищёнными.
Ибрагим слушал её и хмурился, опустив глаза. Он не ответил.