– Отчасти Будда почитается как образец для подражания. Люди недалёкого ума наверняка могут думать иначе, но это такие люди, которые готовы поклоняться всему, что движется, а Будда для них – всего лишь один бог среди многих. Они не понимают сути. В Индии из него сделали аватар Вишну, аватар, который намеренно пытается сбить людей с пути истинного поклонения Брахме, ты знал? Да, многие не понимают сути. Но она открыта каждому, стоит только захотеть её увидеть.
– О чём твои молитвы?
– Я молюсь о том, чтобы лучше видеть.
Довольно быстро восстание джахриев было подавлено, и в западной части империи, похоже, установился мир. Но глубоко укоренившиеся силы, загнанные теперь в подполье, продолжали работать на благо мусульманского восстания. Ибрагим боялся, что на горизонте вот-вот мог замаячить государственный переворот. Ходили разговоры о проблемах внутри страны, о ханьских тайных обществах и братствах, посвящённых окончательному свержению маньчжурских правителей и возвращению династии Мин. Даже ханьским китайцам имперское правительство не могло доверять: всё-таки династия была из маньчжур, чужестранцев, и даже донельзя педантичное соблюдение конфуцианства императором Цяньлуном не могло заслонить этот неоспоримый факт. Если мусульмане в западной части империи учинят мятеж, китайцы во внутренних регионах и на южном побережье воспримут это как возможность поднять своё собственное восстание, и империя как строй может быть разрушена. В общем, не оставалось сомнений, что шэн-ши, пик текущего династического цикла (если таковые вообще имели место), миновал.
Об этой опасности Ибрагим неоднократно писал императору, убеждая его ещё сильнее укрепить позицию старого учения, признав ислам одной из государственных религий как законодательно, так и по факту, как в прошлом Китай признал буддизм и даосизм.
Ответа на эти записки не последовало, и, судя по каллиграфическим киноварным комментариям под другими прошениями, возвращёнными императором в Ланьчжоу, казалось маловероятным, что обращения Ибрагима будут приняты более благосклонно. «Почему меня окружают жулики и глупцы? – гласил один такой комментарий. – Каждый год нашего правления казна пополняется золотом и серебром из Инчжоу, и мы никогда не знали большего процветания».
Тут он, конечно, не ошибался: император знал об империи больше, чем кто-либо другой. И всё же Ибрагим упорствовал. А тем временем на восток стекалось всё больше беженцев, пока Ганьсуйский коридор, Шэньси и Синьин не заполонили мусульмане, не всегда дружелюбно настроенные по отношению друг к другу и ни во что не ставящие китайских хозяев. Ланьчжоу, казалось, процветал (рынки были забиты до отказа, шахты, литейные цеха, кузницы и фабрики выпускали оружие, всевозможную технику, молотилки, ткацкие станки, телеги), но нищая западная окраина города теперь простиралась вдоль берега Жёлтой реки на много ли, и оба берега Таохэ превратились в трущобы, где люди жили в палатках и под открытым небом. Никто из горожан не узнавал своего города, и на ночь все запирали двери, если были благоразумны.
Однажды Кан помогала Ибрагиму разбирать завалы книг и бумаг, кистей и чернильных камней в его кабинете и остановилась, чтобы прочесть одну из страниц.
Историю можно рассматривать как ряд столкновений цивилизаций, и в этих столкновениях рождаются прогресс и новые изобретения. Это происходит не в момент контакта, который часто сопряжён с разрушениями и войнами, но за чертой конфликта, где две культуры пытаются в первую очередь познать себя и восторжествовать; великий прогресс зачастую происходит стремительно – его творят вещи, навсегда меняющие искусство и технику. Мысль процветает, когда люди цепляются за жизнь, и со временем в конкурентной борьбе верх одерживают более сильные идеи, более гибкие, более щедрые. Так, Фулань, Индия и Инчжоу процветают в своей раздробленности, в то время как Китай слабеет от собственной монолитной природы, несмотря на огромный приток золота со всего Дахая. Ни одна цивилизация не может ступить на путь прогресса в одиночку – это всегда вопрос столкновения двух из них или более. Так, волны у берегов никогда не бывают выше, чем когда отток какой-то более ранней волны обрушивается на новую, набегающую, и вода белой стеной взмывает до поразительной высоты. И история схожа не столько со временами года, сколько с волнами в море, накатывающими и откатывающими от берега, перехлёстываясь, рисуя узоры, иногда образуя даже тройные гребни, становясь на время воплощённой Алмазной горой культурной энергии.