Однажды Идельба поймала трёх шпионок с поличным, когда те рылись в шкафчике у неё над кроватью, велела вышвырнуть их из дома, как простых воровок, и вызвала местную полицию, не упоминая о шпионаже, но, однако, и не вдаваясь в логичный вопрос, что, кроме её идей, можно было у неё украсть.
– У них будут неприятности, – заметила Будур, когда девушек увели. – Даже если их наниматели вытащат их из тюрьмы.
– Да, – согласилась Идельба. – Я собиралась оставить их здесь, ты и сама видела. Но раз их поймали, пришлось вести себя так, будто мы ничего о них не знаем. Да и к тому же, кормить их нам действительно не по карману. Так что пускай возвращаются к тем, на кого работают. Если повезёт.
Её лицо было угрюмым; ей не хотелось думать о том, на что она могла их обречь, – это уже их проблемы. Она ожесточилась за два года, прошедшие с тех пор, как она привезла Будур в Нсару, – так, по крайней мере, казалось Будур.
– Дело не только в моей работе, – объяснила она, заметив выражение лица Будур. – Там пока всё под вопросом. Дело в том, что творится вокруг. Если мы передохнем с голоду, и взрывать ничего не придётся. Война кончилась плохо, вот и весь сказ. И не только для нас, побеждённой стороны, но для всех. Равновесие так сильно пошатнулось, что всё может полететь в тартарары. И нам всем нужно сплотиться. А если некоторые отказываются, то даже не знаю…
– Ты столько времени проводишь, работая над музыкой франков, – сказала Будур Тристану как-то вечером в кафе. – А ты когда-нибудь задумывался, что они были за люди?
– А как же, – ответил он, довольный вопросом. – Постоянно. И думаю, они были такими же, как мы. Часто воевали. У них были монастыри и медресе, водяные механизмы. Маленькие корабли, на которых они могли плыть против ветра. Они бы захватили контроль над морями раньше любого другого народа.
– Не может быть, – откликнулся Тахар. – Их корабли были всё равно что дау, в сравнении с китайскими кораблями. Ну что ты, Тристан, ты же сам всё знаешь.
Тристан только пожал плечами.
– Они говорили на десяти-пятнадцати языках, и у них было тридцать-сорок княжеств, не так ли? – сказал Насер. – Слишком сильная раздробленность, чтобы покорять другие народы.
– Они сражались плечом к плечу, чтобы захватить Иерусалим, – заметил Тристан. – Междоусобицы позволили им набить руку в битве. Они считали себя избранниками Бога.
– Примитивные народы часто так думают.
– Это верно, – Тристан улыбнулся, склонившись вбок, чтобы посмотреть в окно на соседнюю мечеть. – Как я уже сказал, они были такими же, как мы. И если бы они выжили, таких, как мы, было бы больше.
– Таких, как мы, больше нет, – грустно сказал Насер. – Я думаю, франки были совсем другими.
Тристан снова пожал плечами.
– Можешь говорить о них всё что угодно, это ничего не меняет. Скажи, что они бы угодили в рабство, как африканцы, или поработили нас всех; скажи, что они открыли бы Золотой век или развязали войну страшнее, чем Долгая Война…
Люди качали головами в ответ на эти невозможные теории.
– … но это ничего не меняет. Мы этого никогда не узнаем, так что можешь говорить о них всё что хочешь. Они – наши джинны.
– Забавно, что мы смотрим на них сверху вниз только потому, что они умерли, – заметила Кирана. – На подсознательном уровне кажется, что в этом должна была быть их вина. Физический ли недостаток, моральное падение или дурные привычки.
– Они оскорбляли Бога своей гордыней.
– Они были бледны, потому что были слабы, или наоборот. Музаффар доказал: чем темнее кожа, тем сильнее человек. Самые тёмные африканцы – самые сильные, самые бледные народы Золотой Орды – самые слабые. Он провёл опыты. Франки оказались генетически несостоятельны, таково было его заключение. Они проиграли в эволюционной игре выживания наиболее приспособленным.
Кирана покачала головой.
– Или это была просто мутация чумы, которая оказалась настолько сильной, что убила всех своих носителей и исчезла вместе с ними. Это могло случиться с любым. С нами или с китайцами.
– Но в Средиземноморье распространена лёгкая анемия, которая, теоретически, могла сделать их более восприимчивыми…
– Нет. Мы тоже могли оказаться на их месте.
– Может, было бы и неплохо, – сказал Тристан. – Они верили в бога милосердия, их Христос был воплощением любви и милосердия.