«Меня караулят…» — подумала княжна без всякого раздражения и даже, пожалуй, с похвалой представила себе воинственную физиономию штабс-капитана Крепса.
Вблизи штаба соглядатай отстал от княжны. Она посмотрела на главный вход и не без удовольствия заметила поручика Вельчинского. Офицер тоже увидел княжну, поспешил ей навстречу и, разглядев вблизи, воскликнул:
— Ах, вам идет! Но как удалось?
— Что «удалось»? — улыбнулась княжна.
— Экипироваться. Вы ведь впервые в Челябе?
— Свет не без добрых людей. У меня был визит к госпоже Кривошеевой. Она оказалась весьма приятная и цивилизованная девушка.
— Кривошеева? Кто это?
— Сестра местного негоцианта. Он — тоже располагающий к себе человек. Покойный князь имел некогда общие интересы с Львом Львовичем Кривошеевым, и мой поход, как видите, удался.
— Да… да… теперь я вспоминаю эту фамилию. Ну а жилье?
— Во дворе Кривошеевых почти пустует флигель. Одну из комнаток занимают старик сторож и некий молодой человек. Другая теперь — моя.
— Я очень рад за вас, милая княжна… очень…
— Гм… «милая»… Вы поспешны, как сотник в прифронтовом местечке. Там это еще можно понять. И, кроме того, мне показалось, что вы не вполне свободны, Николай Николаевич.
Вельчинский смутился.
— Право, с вами нелегко толковать. И сравнения… э… я бы сказал — странные…
— Вы имеете в виду сравнения с фронтом? Здесь мало странного. Я была на позициях мировой войны. Два года.
— Вы? — оторопел Вельчинский. — Я не могу поверить в это! Вам так мало лет.
— Мне двадцать. Это мало в единственном случае: если человек — кретин.
— Простите меня… я совсем не имел в виду… возьмите вот это…
В совершенном замешательстве он протянул ей пропуск, заготовленный в штабе, и направился вслед за княжной к дверям.
Урусова показала бумажку с печатью часовому, и они двинулись по коридору.
Молодые люди подошли уже к отделению, когда поручик попросил спутницу остановиться.
— Павел Прокопьевич вернулся, — сообщил он шепотом, — видел справку и медальон. Я молю бога, чтобы вас зачислили в отделение. Хотя у нас совсем не веселая служба, княжна. Я обязан это сказать.
— Веселая служба, Вельчинский, в цирке. И то — на первый взгляд.
Поручик вопросительно взглянул на женщину.
— Я многое повидала и знаю, куда иду.
Офицер, не найдя, что ответить, открыл дверь, обитую шинельным сукном, пропустил женщину и вошел сам.
Верочка бросила на вошедших отчужденный взгляд, сказала Вельчинскому, что он свободен, а посетительницу провела не в кабинет Гримилова, как полагала Юлия Борисовна, а снова к Крепсу.
— Заходите, — бесцветным голосом вымолвил штабс-капитан, продолжая сидеть. — Павел Прокопьевич просил извиниться: немного задержится. Приказано занять вас чем-нибудь.
Придвинул к себе папку, полистал, предложил внезапно:
— Садитесь в уголок, поскучайте. У меня — масса дел.
Он куда-то позвонил, велел привести к нему арестованного Черемянина, и пока того доставляли в отделение, снова занялся папкой, готовясь к допросу.
Подследственный был по виду пожилой рабочий, однако Юлия Борисовна не стала бы утверждать, что верно определила его возраст: лицо темнело кровоподтеками и ссадинами, а разбитые губы припухли.
— Ну-с, голубчик? — спросил Крепс. — Вспомнили имена сообщников или станете упираться?
Он усмехнулся:
— Все лисы в конце концов встречаются у скорняка, не так ли?
Поглядел на истерзанного арестанта взглядом безразличия и злобы, стал закипать:
— Итак? Имена?
— Я не знаю имен, — угрюмо отозвался Черемянин, — зря меня мордуете, капитан. Мало прока.
— Гм-м… Но позволь знать мне — прок или не прок.
Постучал ребром ладони о стол, сказал глухо:
— Ты — мой враг, и я поступаю с тобой, как с врагом. Попади я в ваши руки…
— Мы не стали бы пачкать своих рук, господин штабс-капитан.
— Вон что! Как прикажешь понимать?
— Как хотите.
Желваки на физиономии Крепса закаменели. Однако он, вероятно, помнил, что рядом княжна Урусова. Пытаясь сдержать себя, ухмыльнулся.
— Не надувайся — лопнешь.
Черемянин в упор глядел на контрразведчика, и Крепсу казалось: он хохочет разбитым ртом.
Внезапно штабс-капитан побелел, на лбу у него задергалась синяя жила, и он закричал, раздражаясь и взвинчивая себя:
— Говори, хамово отродье!
— Я уже сообщил все, что знал. Это была касса взаимопомощи стрелочников. Не более того.