Орловский, вероятно, никак не рассчитывал на подобный ответ. Он почти прикрыл глаза, что-то быстро соображая, потом тоже тряхнул шевелюрой и спокойно отозвался:
— Я подожду.
Лебединский вскоре вернулся, передал брошюру студенту. И все рабочие покинули библиотеку.
Орловский возвратил «Указатель» через два дня, сообщил, что сделал выписки, и они пригодятся. Он ни словом не обмолвился о том, что держал в руках запрещенный список.
Поставив книгу на полку и вернувшись к столу, Лебединский сказал, улыбаясь:
— Я не смог вам в свое время сказать «спасибо» и благодарю теперь.
— Что? — не понял Орловский. — Какое «спасибо»?
— За хлеб и сало. Там, на Южной площади.
Студент в упор посмотрел на библиотекаря и внезапно рассмеялся. Глаза его светились лукавством, даже удовольствием, но ответил он вполне серьезно:
— На вику́, як на довгий ниви, всього трапляеться: и кукиль, и пшениця…
— Братичок… — совсем повеселел Лебединский.
Они расстались, испытывая друг к другу явную симпатию, хотя оба были малословны и осторожны.
Лебединский уже закрывал ставни дома, готовясь уходить, когда читальню навестил человек в пиджаке с чужого плеча, как показалось Дионисию.
У него была перевязана щека, и он то и дело трогал повязку — возможно, тревожила зубная боль.
Вошедший сел за стол, рядом с входной дверью, и стал неспешно листать газеты.
Время от времени он поднимал голову, прислушивался и, щурясь, глядел на библиотекаря.
Минуло четверть часа, и Лебединский подошел к незнакомцу, предупредить, что читальня закроется.
Выслушав уведомление, странный посетитель поднялся со стула, сообщил совсем тихо:
— Не задержу… Здравствуй, Дионисий…
Лебединский пристально взглянул на человека и весело присвистнул: перед ним стоял электротехник киевского снарядного завода Василий Киселев. До войны они жили по соседству, на Подоле. Киселев, как знал Лебединский, комиссарил на гражданской войне, был свой человек, и эта встреча вдали от родных мест несказанно обрадовала Дионисия.
— Господи… Василий… Вот так сюрприз!
Немного успокоившись, попросил:
— Подожди на улице. Я скоро.
Закрыв парадное и проводив Нила Евграфовича до поворота, вернулся к скамье, где ждал товарищ.
Вместе они прошли к Миассу, и Лебединский, едва присев на берегу реки, поторопил:
— Да говори же, Христа ради. Как попал сюда? Что делаешь?
— Живу помаленьку.
Дионисий ухмыльнулся, вздохнул.
— Ладно, давай я о собственной эпопее скажу. Не перемалчиваться же нам!
Киселев слушал рассказ внимательно, не перебивал, не задавал вопросов, но глаза его ощупывали лицо Лебединского, как пальцы слепого.
Когда Дионисий умолк, Киселев спросил:
— Михаил Забудский? Аким Приходько? Максим Гребенюк? Тебе что-нибудь говорят эти фамилии?
Дионисий кивнул:
— Да. Люди нашего продотряда. Но в чем дело?
— Извини. Мне следует торопиться. В воскресенье я навещу тебя к концу работы. Не смущайся, коли приду не один.
Ночью Лебединскому не спалось, его угнетала обида, и он огорченно вздыхал и ворочался на кровати. Киселев не верил ему, это было ясно, как божий день, — вот так одноверец и земляк! Однако тут же старался оправдать товарища — сейчас глухое, опасное время, и лишь глупцы рискуют головой без всякого резона. Но обида снова туманила голову: «Я же ему все выложил, как есть, без опаски!»
Василий, действительно, явился в воскресенье к закрытию библиотеки. С ним никого не было. Они, как и в прошлый раз, прошли вместе к реке и сели на скамеечку. Миасс в сумерках катил стылые воды, река должна была вот-вот замереть от морозов.
— Я еще раз встретился с Гребенюком и Приходько. Они говорят о тебе, как о верном человеке. Рад за тебя, Дионисий.
Лебединский пожал плечами.
— Если можешь, — пожалуйста, без загадок. Я, право, устал от них.
— Не обижайся. Ты же знаешь, что сейчас творится в Челябе.
— Где твой товарищ?
— Подойдет.
В самом деле вскоре появилась расплывчатая в сумерках фигура. Лебединский, казалось, даже не удивился, когда бесшумно приблизившийся человек остановился у скамьи, пожал протянутые руки и весело представился:
— Орловский.
Дионисий рассмеялся:
— Ах, это опять вы, отец-благодетель.
— Поговорим о деле, — поторопил Киселев.
Беседа, как показалось Дионисию, больше смахивала на допрос, в лучшем случае — на опрос, и ее трудно было счесть дружеским разговором по душам.
Киселев и Орловский хотели знать, не устал ли товарищ от тревог времени, готов ли сменить спокойное жилье и работу на нечто безвестное и мало удобное, сумеет и захочет ли повиноваться приказу? И так далее, в том же весьма вежливом и сдержанно-суховатом стиле.