Загнанные в подполье, но не сломленные и жаждущие мести, пролетарии Урала готовились объяснить эти несложные классовые истины своим и чужим мракобесам.
Снова и снова гремели взрывы, и в ночах городов и тайги мелькали тени безмолвных людей.
Опять хватались за голову военные и гражданские чиновники всех рангов, не умея справиться с растущим озлоблением рабочих.
«Из представленных мне докладов, — нервничал начальник златоустовского гарнизона, — я усматриваю, что телеграфные провода, принадлежащие войсковым частям, с умыслом портятся и вырезаются злонамеренными людьми». Полковник грозил подпольщикам пожизненной каторгой.
В этот хор смятения и угроз вплетался голос из Челябинска. Начальник военно-контрольного отделения штаба армии докладывал генерал-квартирмейстеру:
«По агентурным сведениям, за последние дни в настроении железнодорожных рабочих чувствуется сильная нервозность и желание пропаганды против существующей власти. Для возбуждения рабочих агитаторы пользуются неаккуратностью выплаты заработанных денег… а также переходом на ставки сдельной работы, понизившей заработок, особенно в паровозных мастерских. Немалую роль в этом отношении играют наши последние неудачи на фронте…
Часть рабочих настроена определенно большевистски и стремление их явно советское…»
В свою очередь, военный контроль 6-го корпуса сообщал в штабзап:
«Прифронтовой тыл в настоящее время представляется в следующем виде: наиболее опасен Миньярский завод… Здесь имеется правильно организованная боевая группа до 250 человек с винтовками, бомбами… При удивительной сплоченности населения завода и сочувствии большевизму легко было миньярскому штабу организовать многочисленную контрразведку…»
Сатка, Юрюзань, Троицк, Миньяр, Сим били белых в затылок, и борьба шла без пощады и жалости. Гибли подпольщики, но вновь взлетали на воздух рельсы близ Юрюзани, водонапорная башня Вязовой, канатно-воздушная дорога Бакальских рудников.
Тайная война белых и красных не замирала ни на один день. В таежной, а то и степной глуши уральских ночей переходили линию фронтов чекисты и агенты белой разведки, перебрасывались деньги и оружие, разведсводки и копии штабных документов; в домах с закрытыми ставнями шли секретные совещания.
В отделении Гримилова-Новицкого ничего не знали о том что в ночь на первое марта 1919 года в Троицке, в привокзальной слободке, собрались большевики города. Люди совещались только ночами (пять ночей подряд), в разное время и в разных домах, и осведомитель штабзапа упустил след красных.
Однако вскоре офицер местной контрразведки Кандыгин, ценой величайшего тщания и трудов, узнал имена и приметы большевистской головки города. Над партийным подпольем сгустилась черная туча гибели. Об этом своим сообщили подпольщики Дюрягин и Коптяков, внедренные подпольем в белую милицию. Было решено уничтожить офицера.
Кандыгин сделал все необходимое по законам тайной войны, кроме одного: он не знал, кому служат упомянутые выше троицкие милиционеры. И потому вызвал их к себе в контрразведку и сказал:
— Господа! Вам представляется возможность оказать России немалую услугу, уничтожив на корню всю троицкую нечисть.
— Если России и если нечисть, — отозвался Коптяков, — то какой разговор: все исполним без страха!
Кандыгин не поленился подробно изложить свой план проникновения в подполье и его разгрома.
Из его короткой и дельной речи стало ясно: офицер знает слишком много. Подпольщики лишь спросили у контрразведчика, докладывал ли он кому-нибудь по команде? Оказалось, нет, пока не докладывал.
Тогда Коптяков вынул из-за пазухи пистолет и в упор выстрелил в Кандыгина. Боевик знал: в этот час дом пуст, да и на выстрелы в ту пору мало кто обращал внимание.
В ладонь убитого вложили пистолет, а в карман сунули записку: некая девица сообщала «о разрыве всяких отношений» с Кандыгиным.
Каратели бились над разгадкой смерти неделю, но ничего не узнали. Спустили дело с рук и отправили в архив.
Бурлили, не склоняя головы, уральские заводы. В Симе, в первые же дни после чешского мятежа, подполье убрало со своей дороги двух иноземцев, решивших, что их обязанность — наведение порядка в России.
После этого на трибуну каждого собрания или митинга вылезал управляющий Умов и кричал, что пора расправиться с террористами, кладущими пятно на весь завод.
Умов был приезжий, он не ведал, что творит, — и в него стреляли почти в упор, через окно, и тяжело ранили.