Лишь только Вера Львовна ушла к себе, дворник отправился куда-то в сарай, принес железную койку, матрас, набитый сеном, такие же подушки, даже простыни и наволочки.
Собирал он постель почему-то молча, искоса поглядывая на Дионисия, и вздыхал.
Лебединский попытался сам заняться своей кроватью, но старик отрицательно покачал головой, проворчал:
— Посиди. Здесь труд невелик.
Застелив постель, поставил на чугунную «буржуйку», стоявшую посреди комнаты, огромный жестяной чайник, подбросил в печку дров и сел на табуретку возле ее дверцы.
— Меня зовут Филипп Егорыч. Тебя?
— Дионисий.
— Денис, значит. Годов-то тебе сколь?
— Двадцать девять.
— Чай, ничего не болит… Завидую, парень.
Дионисий видел: старик чего-то не договаривает, его что-то смущает, и как-то вдруг понял, что именно. Дворник, пожалуй, полагал: хозяйка намерена если не сразу, то вскоре заменить его молодым, потому что семь десятков — это семь десятков, да еще японская и германская войны. И Лебединский тотчас сказал Кожемякину, чтоб у того не ныла душа:
— Вера Львовна посулила мне службу в библиотеке, только вот подождать надо.
Филипп Егорович смущенно охнул и, скрывая замешательство, кивнул:
— Оно, конечно, что и говорить… там — чистое дело, ни мух, ни грязи.
Уже наступила ночь, они легли спать, и луна проливала тревожный свет в окна, не забранные ставнями. На крыше дома или флигеля ссорились и резко кричали коты, а на дворе иногда разом взлаивали собаки, которых старик, должно быть, спустил с цепей.
Дионисию показалось, что Филипп Егорович тоже не спит, а что-то шепчет, привычное, гладкое, почти без согласных звуков, и тотчас догадался, что это молитва, почти механическое обращение к богу со своими заботами и просьбами.
За тяжкие годы бродяжничества на войне Лебединский научился засыпать мгновенно, без мыслей, сразу выключая сознание. Так поступает огромное большинство фронтовиков. В противном случае, они никогда не высыпались бы и гибли в боях, ибо измотанность на линиях огня — верная дорога к смерти. Однако в этот раз он заснул с трудом.
Утром старик вывел своего помощника во двор — показывать хозяйство. Они обошли конюшни, сараи, погреба, поднялись на сеновал, постояли возле гулкого колодца, сруб которого был сложен из лиственницы, покормили сторожевых псов. В одном из погребов Дионисий обратил внимание на огромную двадцативедерную бочку с остатками огурцов и полюбопытствовал, зачем Кривошеевым такая прорва солений?
— Очень благородные господа, особенно хозяйка наша Вера Львовна, — невпопад, как показалось сначала Дионисию, отозвался Кожемякин. — А с добрым человеком, голубь мой, всякому желательно дружбу вести.
— Огурцы-то при чем? — рассмеялся Лебединский.
— Огурчик в России — первое угощение гостю. И рассол с похмелья хорош.
— А что, разве пьют твои хозяева много?
— Боже упаси! За ними не водится. А гостей без жадности потчуют.
Под конец старик привел Лебединского в баньку, прилепившуюся к толстому каменному забору. К немалому удивлению Дионисия, она топилась по-черному. И калильная печь с камнями, то есть каменка, и полок, и лавки вдоль стен, и водяные чаны — все было в густой бахроме копоти.
Предваряя вопрос Лебединского, старик сказал без усмешки.
— Хозяин наш, Лев Львович, жар любит. А теплей русской баньки по-черному, считай, ничего нету.
Впрочем, старик совсем не имел в виду лишь показывать Дионисию хозяйство купца. Молодой человек, по указанию Филиппа Егоровича, очистив от мусора двор, насыпал овса паре белых, будто в цирке, лошадей, положил сено корове, которую кончила доить мрачная бессловесная старуха.
Обедали они у себя во флигеле, куда горничная (ее звали Антонида Платоновна) принесла щи и пирог с рубленым мясом.
— А что красные — не тронули Кривошеева? — уже заканчивая еду, спросил Лебединский. — Тут ведь только что совдепы были.
— Не тронули, — сухо отозвался сторож. — Добрый человек — никому не помеха.
Лебединский усмехнулся про себя, но промолчал.
В эту ночь они делились мыслями, даже спорили и заснули поздно.
Старик не был болтлив, однако любил степенную, без надоедливости, беседу. Он тотчас умолкал, если видел, что молодому человеку его слова без интереса. Лежа в кровати, «Филин» дымил трубкой, двигал толстыми бровями, и все его разговоры — были мысли о жизни, похожие на притчи, или на пословицы с примерами, или на легенды. Он часто подтверждал свои слова фразами из Библии, которую помнил почти дословно, хотя читал ее, как сообщил, в детстве.