В рассказе два действующих лица: петербургский чиновник и прачка, которая стирает для него белье. При сдаче прачкой выстиранного белья не оказывается одной штуки. Чиновник требует ее, прачка обижается, и между ними происходит перебранка. Оскорбленное самолюбие прачки доходит до высшей степени, сыплются крупные слова, колкости… Чиновник требует свою штуку, прачка говорит, что у нее нет никакой его штуки и чтобы он лучше поискал ее у себя в белье. Несомненно, здесь имела место игра слов – «штука» может значить как штуку белья, так и половой орган. Подобные шутки часто встречаются в шекспировских пьесах, они были в обычае в XVII–XVIII веках, но для скромного XIX века это был перебор.
Гоголь любил приврать
Гоголь любил приврать и делал это блестяще. Александра Осиповна Смирнова-Россет рассказывала, как Гоголь принялся описывать ей Константинополь: «называл улицы, рисовал местности, рассказывал о собаках, упоминая даже, какого они цвета, и о том, как там подают кофе в маленьких чашках с гущею… Речь его была наполнена множеством мелочей, которые мог знать только очевидец, и заняла всех слушателей на целые полчаса или около того».
Потом Николай Васильевич признался, что никогда не бывал в Константинополе, а все это выдумал.
Когда молодого
Когда молодого и бедного Гоголя приглашали в такие места, куда требовалось надевать фрак, он ловко выходил из положения: подкалывал передние полы своего сюртука. Конечно, все это замечали, но прощали вольности молодому таланту.
Однажды Гоголь
Однажды Гоголь стащил часы у Жуковского. Это было во Франкфурте-на-Майне. Гоголь пришел в кабинет Жуковского и, разговаривая со своим другом, обратил внимание на карманные часы с золотой цепочкой, висевшие на стене.
– Чьи это часы? – спросил он.
– Мои, – отвечал Жуковский.
– Ах, часы Жуковского! Никогда с ними не расстанусь.
«С этими словами Гоголь надел цепочку на шею, положил часы в карман, и Жуковский, восхищаясь его проказливостью, должен был отказаться от своей собственности», – сообщает граф А.К. Толстой, очевидец этой сцены.
Гоголь любил
Гоголь любил дороги. Ему нравилось быть в пути, переезжать с места на место. «Видно, на то воля божья, и мне нужно более, чем кому-либо, считать свою жизнь беспрерывной дорогой и не останавливаться ни в каком месте, как на временной ночлег и минутное отдохновение», – писал он Плетневу. Знаменитый советский психиатр Григорий Сегалин считал эту охоту к перемене мест симптомом душевной болезни Гоголя.
Однажды во
Однажды во Франкфурте-на-Майне, в гостинице, Гоголь, собираясь ехать далее, распорядился, чтобы слуга уложил все его вещи и отправил чемодан к месту назначения. Тот так и сделал, причем выполнил распоряжение буквально, не оставив писателю даже одежды. Весь день Гоголь был вынужден принимать гостей в странном наряде – в простыне и одеяле. К вечеру знакомые собрали для него полный костюм и дали писателю возможность уехать из Франкфурта.
Гоголь был весьма
Гоголь был весьма дружен с живописцем Александром Ивановым. Он наблюдал за созданием его эпохального полотна «Явление Христа народу». Гоголю очень нравился эскиз головы раба с кривым глазом и клеймом на лбу. Он советовал художнику перенести на картину этого раба с клеймом, но брат живописца, архитектор Сергей Андреевич Иванов, пришел в ужас от этой головы и упросил ее не воспроизводить на картине.
Однажды Дмитрий
Однажды Дмитрий Константинович Малиновский спросил Гоголя, как ему удается так мастерски представлять всякую пошлость? Гоголь ответил:
– Я представляю себе, что черт, большею частью, так близок к человеку, что без церемонии садится на него верхом и управляет им, как самою послушною лошадью, заставляя его делать дурачества за дурачествами.
У Гоголя всегда в
У Гоголя всегда в кармане была записная книжка или просто клочки бумаги, куда он заносил все, что в течение дня его поражало или занимало: собственные мысли, наблюдения, уловленные оригинальные или почему-либо поразившие его выражения и пр. Гоголь считал, что если им ничего не записано, то это потерянный день; что писатель, как художник, всегда должен иметь при себе карандаш и бумагу, чтобы наносить поражающие его сцены, картины, какие-либо замечательные, даже самые мелкие детали. Из этих набросков для живописца создаются картины, а для писателя – сцены и описания в его творениях. «Все должно быть взято из жизни, а не придумано досужей фантазией», – утверждал писатель.