– Катарсис. Как и везде. Смерти не меньше, чем в Мертвых водах. Будем идти максимально тихо и осторожно, чтобы без шума и пыли.
– Дальше начала Мертвых вод не был. Весь Катарсис малюет Мертвые воды самым опасным местом в этом мире. Град Тишины тоже малюют мрачными красками.
– Поменьше слушай, Злой. Не так страшны Мертвые воды, как их штурмуют языками под дуру в отеле. Языком мы все штурмовики, и языком диавол страшнее ближнего своего.
Не был ни разу – будешь. Увидишь все сам. Не нагоняй жути заранее – и все будет, как и должно быть. Ладушки?
– Ага.
– Удивил меня малой. Толя который.
– А чего ты хотел? Зубы режутся у парня.
– Насмотрелся за сегодня столько, сколько за три месяца в граде не видал.
– Надо смотреть и слушать. Без этого никак.
Тоже думал, что побежит к хранителям, умолять тех будет, чтобы выбраться помогли.
– Навеяло о своем, далеком. Родила как-то сука двоих щенков. Один рыжий, как мать. Короткошерстный. Подвижный, кусался. Второй – лохматый, как медведь. Медленный. Добрый. Лишний раз рот не открывал, все бегал ко мне, чтобы я его гладил. Мне лет семь было. Отец сказал, что оставит короткошерстного рыжика, потому что он злой. И будет хорошо службу нести. А этого лохмача кому-нибудь пристроим. Случилось так, что меня не было дома, уезжал куда-то. Вернулся на следующий день. Медведь изменился до неузнаваемости. Он нападал на рыжика, кусал его, рычал. Показывал, кто хозяин. Начал гонять соседских котов, на прохожих гавкать. Я долго не мог понять, что произошло. Немного повзрослел – понял. Отец оставил лохматого, и прозвали его Барсом. Около двадцати лет пес нес службу отменно. Был злым, когда нужно, и ласковым, когда просил погладить.
– Посмотрим, Гет.
– Пойдем через хранителей или в обход?
– Через хранителей. Попрощаться с товарищем хочу.
Толик после обеда пошел к Мирону в хижину, взял два пустых бутыля и заказ на дуру. К концу дня вернулся парень с дурой. Там, у костра, когда сжигали хлам, нарисовали ему местность на листке бумаги. Где ручей, где дура. Где дом Захара и тропа в станицу Покинутых.
Не побоялся, чертеныш, пойти в одиночку, нашел-таки место сам, без чьей-либо помощи. Мирон был доволен. Может, наконец, бизнес начнет процветать. А там, глядишь, и по дары ходить будет. Да старшим в граде среди непомнящих станет.
Было позднее время, я собирал рюкзак в дальнюю дорогу, в дверь моей комнатушки постучали.
– Заходи.
Явился тот самый Толик.
– Не помешаю?
– Говори, раз пришел.
– Расскажите мне, Злой, о Катарсисе перед уходом. Что-то, что мне обязательно пригодится.
– «Хочу знать, но не знаю, что». Что конкретно интересует о Катарсисе?
– Чтобы правилом стало на многие годы. Мудрость.
– Не относись к Катарсису несерьезно. Он этого не прощает. Многие поплатились за это.
– Теперь я ощущаю, что Он – живой. Это живой организм. Все взаимосвязано: эти земли, нелюди, дары, смерти, Ночь. Рассвет.
– Да ты и сам, Толик, смотрю, кое-что понимаешь. Где этого нахватался, признавайся.
– Здесь. В граде Покинутых. Сегодня впервые сам пошел за дурой.
– Слыхал. Так держать. Полы в доме Мирона мыть – неперспективное дело.
– Это понял я. Но кто-то должен мыть. Страшно было. Очень страшно.
– Знаю. Что повстречал на пути?
– Ванак побежал на меня. Стрелял в голову. Отправил отдыхать в царствие покоя.
– Вот тебе еще один совет, парень: помогай изгою, приходи на выручку в трудную минуту, но сам в трудную минуту только на себя одного полагайся. Не жди помощи в ответ.
– Понял. Спасибо.
– Катарсис покажет.
Почувствовал себя важным наставником Катарсиса, дожили. В философы записался.
– Еще одна взрослая рекомендация, пригодится в здешних местах. Если товарища твоего убили, а сам выжил, похорони. Не оставляй нелюдям-падальщикам. Выкопай яму и предай земле, если ситуация позволяет, найди труднодоступное место для погребения. Оплакивать и нутро травить будешь позже, когда доберешься до ближайшего безопасного места. Твой товарищ не хотел бы, будучи невидимым изгоем с крыльями, чтобы ты из-за своих соплей не услышал впившегося в шею ванака или костреба.
Будь здоров.
– Спасибо за советы.
– Бывай.
Один из немногих случаев, когда перед дальним походом я крепко уснул и мог бы проспать еще долго, часов семь, не меньше. Но этому не суждено было случиться. Меня разбудил крик. Даже не крик, а вопль. Будто кого-то режут.
Кричал Коля. Когда вышел из дома с луком в руках, обнаружил еще одну картину, достойную премии Катарсиса, мать его. Сергея, который был молчалив, как рыба, и незаметен, как отцовский ремень на шкафу, кто-то порубил на части прямо у входа в град. Вернее, даже не порубил, а порвал. Ему оторвали все конечности. Чем больше я видел в Катарсисе, тем меньше я видел.