– Сколько ты уже в Катарсисе, Питон?
– Столько, что не помню уже ни себя без Катарсиса, ни другой жизни без него. А по меркам времени – совсем ничего. Однажды я уйду, Сашик. Тебе придется быть и мной, и собой. Не заметишь, как мною станешь, и будешь думать, что всегда мною и был, прирастет.
– Не сотрясай воздух, Питон. Даст Катарсис, еще пройдем.
– В свое время мне никто не подал руки из изгоев в граде Покоя. Если у тебя имени нет, духа нет, бабла нет, братьев нет, у которых имя есть, – шнырем тебя в два счета пристроят те, кто немного Катарсиса повидал и себя солью земли возомнил. Даже не поймешь, как таскать рюкзаки изгоев начнешь, да мелкие поручения выполнять – что-то передать, костер разжечь. С зубами в Катарсис идти надо, а я пришел без зубов. И отрастил их здесь.
Однажды проснулся и понял, что не другом меня считают повидавшие Катарсис изгои, не братом, а так, помощничком своим, ничем серьезным. Из жизни чем-то важным не делились, помалкивали, даже имен их настоящих не знал. Тогда понял я, что человеколюбие в Катарсисе должно быть другим. Сначала сделай себе имя, оружие в руках держать научись, да слова свои с делом связывай. А затем и помогай по доброте душевной, кому посчитаешь нужным, да люби, сколько тебе вздумается. Если вздумается после этого. Ушел в станицу Покинутых после Ночи, на Рассвете, никого не предупредив. С одним ножом. В граде Покоя решили, что сгинул. Куда мне в станицу Покинутых идти? Да еще и голым.
Я внимательно слушал друга. Мне подумалось, что так он еще не изливал душу никому.
– До станицы дошел. А в станице человека серьезного спас. Кровью истекал, на ублюдка неизвестного нарвался, шел к нему с опущенным стволом. Тот урод издалека назвался знакомым Володе именем. Сбрехал. Поживиться хотел, увидел, что оружие весомое в его руках.
Я вовремя подоспел. Орудовавший тесаком унес ноги вместе с оружием, когда меня издалека увидал. Исподтишка ударил, нелюдь проклятый. Много раз всадил, чтобы наверняка. Крепышом Володька оказался. Помог я ему. Сказал он мне, что нужно промыть и зашивать, иначе кранты, кони двинет. Надо, так надо. Хирургом никогда не был. Володя попросил достать иголку с нитками из его рюкзака. На огне иголку подержать. Сделал. Ручки-то тряслись, брат. Но сделал. Иголку согнул. И криво, косо зашивал. Бедолага кричал, в какой-то момент отключился. Перевязал я его тряпками всего, как мумию. Свою одежду резал. Когда раненый пришел в себя, сидел возле него. Немного погодя поднял на ноги и тащил на себе до самого отеля. Там нас встретили изгои, шедшие из отеля навстречу. Помогли. После этого поступка Володя дал мне имя Питон. И мое имя во всем Катарсисе знали, как имя пацаненка, спасшего серьезного человека.
– Почему Питон?
– Потому что мог, по его словам, спокойно добить, поживиться – карта у него в рюкзаке была, да деньги. Снять все ценное. А самого тихо прикончить. «Не мог, – сказал я ему. – Я – человек в первую очередь. А не питон». «Питон ты в первую очередь, а не человек, но человек в тебе крепкий живет, Питон».
Вот так он сказал, слово в слово. После этого я напарником его стал да опыт перенял. Однажды зашел в град Покоя, к тем лицам, которым пришныривал, даже не понимая этого. Они узнали, кто мой напарник, и о моих успехах наслышались, и тут началось. То кружку принесут, то за куревом сбегают до Мирона, то денежку в долг попросят: «Отдам, брат, слово даю». Там и сгинули, в граде Покоя, со временем, нос свой за его пределы не высовывали. На костреба нарвались, тот был явно не в настроении с ними в гляделки играть. Пошли на корм нелюди. Такая вот история.
– Кому-то рассказывал?
– Если бы кто спросил из самых близких… Никто не спрашивал.
– Поучительно.
– Когда-то и ты, дружище, даст Катарсис, передашь свой опыт другому.
– Будет видно.
– Тушенка попалась говно. Из нелюдей Катарсиса делают, что ли? Балычка бы с хлебушком белым, да с лучком.
– Белый ему подавайте, – усмехнулся я. – С балычком да с лучком.
Часть девятая