– Негоди мое имя.
– Злой. Очень приятно.
– С миром пришел, мир и получишь, гой. Не мог ты попасть сюда по простой причине. В это место может попасть лишь тот, кто знает о нем. Кто никогда не слышал о нем, тот никогда сюда не забредет. Кто сказал тебе?
– Постой.
– Мне встать?
– Нет. Постой – это имя. Не то гоя, не то…
– Ладно. Что нужно тебе?
– Ребенок не проснулся. Его отец…
– Зачем ребенку просыпаться?
– Не понял.
– Я спрашиваю: зачем ребенку просыпаться?
– Моя цель проста, ее тебе озвучу: нужно спасти Амена, сына лидера поселения в Пустоши, Гэко того имя.
– От кого спасти Амена нужно?
– Старик, с миром пришел. Мозг не сверли, будь добр, своего полное нутро: ни уснуть, ни проснуться.
– Как же мне хорошо было одному. Ты бы только знал – не пришел бы, благое дело сделал бы старику. Век свой помнил бы, какой величины добро сотворил, не совершая задуманного. Ладно. Чтобы проснулся, желаете – заплатите оба за это. И ты, и Гэко.
– В моем рюкзаке – полная склянка воды из реки Самсона. Я…
– Убеди меня в том, что я не прав, выбрав жить отшельником в собственном мире. Убеди меня, что жить среди гоев – это лучше, чем жить одному.
– Э, нет, старик. Камень учить разговаривать я не подписывался. Я с тобой, полностью разделяю твое сказанное, не чтобы угодить, говорю без притворства. Честен пред тобой. Давай лучше склянку отдам с водой и никому из гоев не скажу о мире твоем, на том и закончим. Сам без приглашения не приду, слово свое даю.
– Нет, – тут же отрезал Негоди, и спустя непродолжительную паузу добавил:
– Вода твоя мне без нужды. Себя лишить жизни в мои планы не входило, а за нитку дергать кого-то мне без надобности. С барышниками связи нет, и не нужна мне она. Все, что мне для жизни нужно, я имею, а иметь большего не желаю.
А чтобы тебе рассказать или не рассказать об этом месте, для начала нужно выйти из него. Пока я жив, и если пожелаю этого, ты выйдешь отсюда. А не пожелаю – останешься жить вместе со мной до тех пор, пока не дам тебе ключа к выходу или пока не помрешь.
– Ты изначально поставил передо мной недостижимую цель, старик. Я не смогу тебя убедить, так как сам того же мнения. Более того, если подскажешь, что из даров Катарсиса, растущих здесь, есть можно, а что нет, быть может, сам захочу остаться. У тебя на столе растение, свойств которого я не знаю.
– Это ло. На вкус обыкновенная трава – ни больше ни меньше. Ем уже много лет – и ничего.
– Сколько ты здесь уже?
– Долго.
– Катарсис открыли всего несколько лет назад, град Покоя…
– Нет. Катарсис существует не меньше, чем Коробка, гой. Это для вас его открыли только сейчас.
– Расскажи об этом, – сказал я с искренним любопытством. Явно хозяин знал больше, чем ничего.
– Растет трава здесь одна, можно настоять в воде и пить – не повредит, напротив.
– Цветы сна?
– Нет. Не то. Другая.
– Дура тоже здесь есть?
Негоди, кажется, успокоился. Но говорил устало.
– Есть дура. Не для того она предназначена, чтобы пить ее. Это вы, гои, стали заливать ее в себя.
– Для чего тогда?
– Когда узнаешь, для чего, получишь ключ от меня. И выйдешь из моего мира. Вместе с тем, за чем ты сюда пришел, либо без него. Все зависит от тебя, гой.
– Я уже давно дурой брехало не заливаю. Терплю, старик. Да и догадывался я…
– Зачем терпишь?
– А как иначе?
– Боль не сумел перебороть в сражении. Она – искуснейший боец, не имеющий уязвимого места. Пробовал сдаться. Проиграть. Так от нее пытался спрятаться на какое-то время с наименьшими потерями для себя, переключив свою мысль на что-то другое. Долго прятаться – не побег, рано или поздно найдет. Выстроил длинную, высокую стену от нее делом своим, так она отыскала меня во сне, где стены такой не было. Проснулся – и весь в ней: от мизинца и до кончиков волос. Стена разрушена, начал строить новую – стоит ли мне прятаться от Ночи, от ручья, от себя самого?
– Куда бы я ни пошел, отец, она всюду за мной. Тенью. Хвостом.
– Значит, сражаешься. Я принял боль, как часть сего дня. Как ручей. Как Рассвет и Ночь. Как дождь. Как полное отсутствие всякого гоя в этих краях. Я с ней не сражаюсь, я ей не ровня. Заботами сего дня я живу, не только в удовольствии живу, но и в лишении.
О, Катарсис, глупеть теперь начну. Как долго ни с кем не разговаривал, кроме себя. Нужно время – привыкнуть, не все верно, как мыслю, в слова одеваю. Знаешь ли ты, гой, что общение – это не просто язык проветривать?
– Знаю, отец. Если есть чему меня научить, коль есть опыт, кровью помазанный, слезами умытый, которым поделиться можешь, сделаешь благое дело, с благодарностью приму. Не полный валенок я. Пока. Учиться готов.