Глаша приподнялась на локте и обернулась к опричнику.
– Ублюдки твои, поди, научены, что к чему? – спросил Басман.
– Неужто кто из них дерзнул? – торопливо забормотала Глаша.
– Приглядывай за ними, да с пущим рвением. Не для того я при дворе твоих выблядков держу, чтобы сына законного смущать.
Сердце Глаши часто билось, полнясь ужасом всё боле и боле с каждым словом опричника. Да как увидел Басман испуг женский, смягчился.
– Полно тебе, полно, – пробормотал Алексей. – Одно у нас дело, сберечь их ото всякой своры. От думаешь, не вижу я, как Юрка твой от даже на меня исподлобья смотрит? Гадёныш он упрямый. От пущай и смотрит, да токмо чтобы дров не наломал.
– Чтит он вас, Алексей Данилыч, покровитель, благодетель наш! – залепетала Глаша, стоило о сыне молвить.
Отмахнулся Алексей:
– Следи за ними. Нету мне права на людях впрягаться за ублюдков. Не должно родителям чад своих хоронить.
Стук в дверь прервал мысли Иоанна. Он на мгновение замер и обратил взор, с которого только что спала пелена, на написанное. Бегло перечитывая письмо, царь велел войти. На пороге покоев государя предстал Малюта. Он отдал низкий поклон и подошёл к государю.
– Отчего же не спится тебе в столь поздний час… – чуть не со злостью произнёс Иоанн, потирая переносицу.
Григорий принял это приветствие дурной вестью, и должно было опричнику собраться с мыслью. Тем временем Иоанн наполнил чашу свою крепкой медовухой, ибо то ароматное питьё заглушало полуночных бесов, что имели особую усладу терзать царский разум в кромешной тьме.
– Нынче же видали, с какой удалью Фёдор красовался предо всей опричниной? – спросил Малюта.
Лишь заслышав это имя из уст Григория, царь обрушил кулак с чашею на стол. Оглушительный удар заслышался во всём коридоре, отчего даже рынды вздрогнули.
– Не могли не видеть вы, будто Федька с лошадьми толкует. Да толкует давно, – сглотнув, доложил Малюта.
Иоанн откинулся назад в своём кресле, потирая переносицу.
– Пущай толкует, – отмахнулся царь, и голос его был преисполнен страданием.
– Так с лошадьми-то пущай, – согласно кивнул Григорий. – Да только о чём же тогда толковал Федька с колдуном?
Царь поднял яростный взгляд на опричника. Тот кивнул.
– Федька службу нёс, когда тот бес дух испустил. Ежели колдун и впрямь убиенный, то лишь один мог то совершить, – доложил Малюта.
Вся ярость на лице Иоанна стихла за одно мгновение. Он пожал плечами и вновь наполнил чашу свою.
– Не переменяй своего отношения к Басманову, – велел Иоанн.
Григорий поклонился и поспешил удалиться. Едва Малюта вышел прочь из царских покоев, по коридору пронёсся оглушительный звон, точно кто-то в порыве неистовства бросил медную али иную стальную посуду о каменную стену.
Глава 11
Хлёсткие удары вновь и вновь рассекали сырой и холодный воздух подвала. Крики давно сменились невольным скрежетом зубов и стоном, боле подобным животному скулежу. Однако и то уж стихло. Безмолвное тело вздрагивало под тяжёлыми ударами плети. На каменный пол стекала кровь. Руки, бледные, окоченевшие, окрасились на запястьях в красно-пунцовый цвет, будучи зажаты в стальные тиски. Тяжёлая рука опричника вновь вздымалась вверх и обрушивалась на искалеченную спину. Полы чёрного одеяния князя Афанасия Вяземского отяжелели от пролитой крови.
– Жив ли этот сучий потрох? – послышалось за спиной у Афанасия Вяземского.
Опричник тотчас же обернулся. Во мраке подвалов возникла высокая фигура царя. Он грозно и величественно глядел на Афанасия, и казалось, эти тяжёлые каменные потолки слишком низки для его великого роста. Иоанн предстал пред Вяземским в чёрном одеянии. Князь отдал низкий поклон, убирая за спину окровавленный хлыст, с которого стекали густые чёрно-красные капли.
– Да пёс его знает, царь-батюшка, – вздохнул Афанасий, переводя дух.
– Доложили мне, будто бы ты колдуна допрашивал? – спросил царь, обходя изуродованное тело мученика в колодках.
– Верно вам доложили, великий государь, – кивнул Вяземский, встряхнув плетью в воздухе с резкостью лихой, чтобы кровь с неё согнать.
– И ещё доложили мне, будто бы у колдуна того друзья в нашей братии завелись, – продолжил царь.
Афанасий не скрывал удивления на своём лице. В изумлении он уставился на владыку, почесав затылок.
– Чего не знаю, того не знаю, – ответил опричник.
Иоанн едва заметно улыбнулся краем губ. То и не было примечено Афанасием, ибо царивший вокруг кромешный мрак скрывал всё.
– Уж мне-то он, – добавил князь, потряхивая в воздухе плетью, – всё выложил, да о иных супостатах не сказал, да притом при братии нашей. Если и впрямь имел он кого во свойстве средь слуг ваших верных, так выдал бы, дабы забрать с собою. Нет ему смысла скрывать союзника, всё знал – смерть ему. Об ком донесли вам?