Кабаков поджал нижнюю губу. Он искренне не понимает, зачем вообще это следствие. Кому оно нужно? Самой Евгении уже ничего не нужно. Теперь ей даже молитвы вряд ли помогут. А кому? Муж Шиловской, точнее, мужья даже рады, что все так неожиданно разрешилось. Разве что родители будут горевать. Да и Лелечка, когда вырастет, будет задавать вопросы. Только лучше ли, если на них ответит следствие? Он очень в этом сомневается.
Пока ему не в чем себя упрекнуть. Он все делал правильно. Кроме одного момента, воспоминание о котором вызывает у него приступ сильнейшей тахикардии. Лучше об этом пока не думать… Он все сделал правильно. Женечка была бы довольна, похороны — чуть ли не сильнейший повод для проявления всенародной любви. Она, наверное, сидя на небесах, с любопытством поглядывала вниз и щурила глаза, разглядывая давку в театре, где был установлен гроб для прощания.
Увидев ее нежное, даже чуть розоватое лицо, обрамленное крупными локонами светлых волос, утопающее в живых цветах (Кабаков сам принес огромную ветку зеленовато-розовых орхидей), он подумал: как будто спящий ангел! Кажется, вот-вот взметнутся ресницы, в лукавой полуулыбке изогнутся губы, и она усмехнется… Интересно, где она, в аду или в раю? Он никогда об этом не узнает… По крайней мере, пока они там не встретятся. Неужели встреча их скоро состоится?
Кабаков поежился. Накапал себе сорок капель — в два раза больше, чем рекомендуется, — он в таком состоянии, что передозировка ему не повредит. Он уже не в том возрасте, когда можно легко и кощунственно думать о такой материи, как смерть.
Чуть ли не самое болезненное в шумихе, поднятой вокруг ее смерти, сама фраза «трагически погибла». Странная фраза… Верная, правильная, ведь смерть всегда трагична. Но в такой формулировке есть глубоко завуалированная неправда — вряд ли кто-либо узнает, что же в самом деле произошло. Несмотря на все потуги милиции.
У нее слишком много врагов, чтобы все поверили, что она по собственной воле пожелала уйти в мир иной. Не все говорят, но все думают, особенно в театре, что ей помогли расстаться с жизнью. Людям рты не заткнешь. Они болтают и будут болтать. Пока постепенно не забудут и Шиловскую, и все, что с ней связано.
У него спрашивали, не было ли у нее врагов. Ну как можно ответить на этот вопрос! Сначала он, как и положено руководителю, ответил неискренней фразой, что эту женщину невозможно было не любить. Потом, через несколько минут отрывистого разговора, он уже самолично уверял, что эту женщину невозможно было любить, и поэтому врагов у нее было больше, чем друзей. А друзей к моменту ее гибели не осталось, кажется, совсем.
Даже ее лучшая, самая старинная подруга Маргарита Величко, и та шипела при одном упоминании ее имени, как кошка, которой наступили на лапу. Даже глупышка Пансков, вначале с удовольствием изображавший роль возлюбленного и при каждом намеке на их связь гордо надувавшийся от собственного успеха, позже стушевался и обходил все упоминания о ней выразительным молчанием. Что же говорить о тех, кто никогда не числился в ее друзьях… Среди них можно найти немало людей, которые отлично подходили на роль убийцы.
Кроме него. Да-да, кроме него одного… На него не может пасть даже тени подозрения. Что такое для Шиловской был Кабаков? Немногие знают ответ на этот вопрос. Знают только посвященные в тайну. А для широкой публики ответ прост: учитель, руководитель театра, может быть, друг… Надо уточнить: кажется, единственный в последнее время друг… Но кроме всех этих громких, но малозначащих слов, еще и то, которым она никогда не смела его называть: любимый. Да-да! Без ложной скромности, любимый. И отец ее ребенка, этого тоже нельзя забывать. Для женщин это очень важно…
Кабаков полез в ящик письменного стола. Расшвырял горы незначащих бумаг, записок. После смерти Веры, его преданной жены, все пришло в такое запустение… Надо будет навести порядок… Если с ним что-нибудь случится, тут могут найти много вещей не для всеобщего обозрения…
Отодвинув черный вороненый пистолет, подаренный ему давным-давно верным поклонником, он достал небольшую фотографию. На ней ясно улыбалась пятилетняя девочка с льняными кудрями и кнопкой курносого носа. Лоб у нее был высокий, чуть широковатый — кабаковский. И у его двоих детей от Веры тоже такие лбы. Характерная примета, ее не скроешь…
— Хорошая девчушка, Лелечка… — Умиленно улыбаясь, Кабаков помягчел лицом, и из его глаз, окруженных сеткой расходящихся морщин, вырвалась на свободу внезапная слеза.