Жаль, что он никогда не сможет назвать ее своей дочкой. Его последнее, никому не известное дитя… Дитя, теперь не имеющее ни отца, ни матери…
…Кто бы мог подумать, что она решится на такое, отчаянная баба. Будучи замужем за своим художником от слова «худо», она осмелилась зачать ребенка от человека, который никогда бы не стал отцом ее дочери. Он поздно, слишком поздно узнал об этом, когда уже ничего изменить было нельзя…
…Она пришла к нему мокрая от дождя, с обвисшими жалкими сосульками волосами, некрасивая, с расплывшимся в жалкой гримасе ртом. Когда же это было? Кажется, тоже летом. Ну да, Олечка родилась поздней осенью, значит, все-таки летом. Семья Кабакова отдыхала тогда на даче, он один томился в пыльном душном городе, одуревшем от адской жары. И вот дождь, внезапный звонок в дверь, она…
— Я пришла к тебе, — сказала Евгения, снимая насквозь вымокший плащ. — Мне больше некуда идти…
Нельзя сказать, что он был очень рад ее приходу. В последнее время их отношения стали тяготить его. Но она была так несчастна…
— Что-нибудь с Руфом? — участливо спросил он, вытирая ее мокрое лицо, с которого все катились и катились крупные дождевые капли. Она молча кивнула. — Что такое, очередной скандал? Нет денег?
Евгения отрицательно замотала головой. Доверчиво приникла к нему. Так прижимаются, когда ищут защиты.
— Что такое, малышка? — спросил он участливо. Правда, их отношения стали прохладнее в последнее время… Но Вера и дети на даче… Почему бы им…
— Положи руку вот сюда. — Она взяла его руку и приложила ее к своему упругому животу.
К ужасу своему, он ощутил под туго натянутой кожей какое-то глубинное движение. Медленно, но неотвратимо осознавая, что это значит, он остолбенел.
— Это твой ребенок, — шептала она, тщательно выискивая на его лице признаки радости. — Ты рад, Толик? Скажи…
Он ничего не ощущал, кроме ужаса. Кроме ужаса и страха перед ней. Кроме ненависти и чувства опасности, которое исходило от нее, как от мчащегося на полных парах поезда.
— Почему ты думаешь, что он мой? — Глупее этого вопроса нельзя было придумать.
— Я не думаю, я знаю точно. Помнишь, тогда, на гастролях в Норильске…
— А твой муж…
Она резко отмахнулась от его слов, как отмахиваются от назойливой мухи, и сказала с обидой:
— Глупости говоришь… При чем тут он…
— Что ты собираешься делать?
— Ничего.
— Как ничего?!
Тогда он понял, что слишком близко позволил себе подойти к жерлу вулкана. Когда мужчина в пятьдесят пять лет, имеющий имидж образцового семьянина, неожиданно становится отцом, хорошего не жди… Внезапно он осознал, что все это время, все последние годы, она планомерно, продуманно завоевывала его, продвигаясь шаг за шагом к намеченной цели. Сейчас она находилась почти в конце своего завоевательского похода. Заключительная сцена была разыграна как по нотам: жалкое лицо, мокрые волосы. Можно биться об заклад, что она специально долго стояла около подъезда под дождем, чтобы приобрести как можно более трогательный вид — она знала его врожденную сентиментальность и мягкосердие.
Ему стало жутко. Будет скандал. Грандиознейший скандал. Узнают все — Вера, дети… В театре, наконец… В газетах появятся ехидные заметки…
— Ты сошла с ума… — только и смог он выжать из себя.
— Анатолий Степанович, — резко и зло сказала Евгения, твердо чеканя слова. — Если вы боитесь, что я потребую жениться на мне, то вы заблуждаетесь. Мне не нужны ваши жертвы…
Она сделала рукой отталкивающий его жест и отошла к окну. Из глубины комнаты ее контур казался выразительным черным пятном с резкими краями. Она все делала так, как он учил ее когда-то. Она была его лучшей ученицей, его гордостью.
— Женечка, милочка, как же так… — растерянно бормотал он, чувствуя себя предателем, слабым, никчемным человеком, но никак не мужчиной, ответственным за поступки. — Ты же знаешь, у меня Вера, дети… Я не могу…
Он чувствовал себя трусом, подлецом, преступником. Как школьник, виновный в гибели пойманного воробья, которого он затискал до предсмертного сипа из раскрытого клюва. Он хотел бы все исправить, если это возможно. Он думал, как она несчастна в этой ситуации, бедная, милая девочка, мать его ребенка…
Такие мысли крутились в его голове, пока, подняв растерянное лицо, он не заметил сияющий торжествующий взгляд. Тогда он еще не понимал в полной мере, а лишь подспудно подозревал — она совсем не столь несчастна, как можно предположить. Едва только Евгения заметила тень недоумения, скользнувшую по его лицу, она умело потушила сияние в зрачках, снова стала грустной и жалкой. Ее опять хотелось спасти, ей опять хотелось помочь…