Тогда же, после неудачного разговора о женитьбе, Шиловская, сделав вид, что ничего не произошло, мимоходом сообщила, что пишет некую небывалую по силе разоблачения и обнаженности книгу…
— Я ведь, Анатолий Степанович, сейчас писательством занимаюсь понемножку, — поделилась она в один из дружеских вечеров в компании «своих».
— Что же, Женечка, ты пишешь, стихи небось? А? — снисходительно спросил он, довольный, что более никаких поползновений на его свободу не предвидится.
— Стихами такое не скажешь, — туманно сообщила Евгения, грея в ладонях бокал с шампанским. — Я назвала бы это лирической прозой… Впрочем, кажется, получится больше прозы, чем лирики.
— О, Женечка, почитай нам что-нибудь, — просили наперебой друзья.
— Не знал, не знал, что ты писательством балуешься, — добродушно засмеялся Кабаков. — Про любовь, наверное, пишешь. Про страдания…
— А как же без них, без страданий… Но пишу в основном про свои страдания… От разных людей… Пишу про моих близких и не очень близких друзей, мужей, любовников…
Она уставилась на него испытующим взглядом: понял ли? И улыбнулась лукаво уголком губ: понял. Кабаков замер. Что-то еще она задумала?
— Что же, и про меня пишешь? — И сразу добавил поспешно: — Я же твой давний друг…
— Конечно! Вам и будет посвящена эта книга. Или нет, постойте, вы будете главным героем этой книги. Точнее, одним из главных героев… И знаете, как она будет называться?
— Интересно услышать, — произнес Кабаков, бледнея от дурных предчувствий.
— «Голая правда»! — с торжеством воскликнула Евгения и невинно склонила голову к плечу. — Ее главным достоинством станет то, что в ней не будет лжи. Только правда. Много правды. Кое-кому покажется, что даже слишком много…
В комнате, недавно столь уютной и теплой, пробежал как будто холодный ветерок. Каждый воспринял сказанное на свой счет. У Кабакова сердце упало куда-то в живот и там лежало холодной, замершей от страха лягушкой.
Владик Пансков забегал глазами и тревожно забарабанил пальцами по гладкой поверхности стола.
«Ему-то чего бояться, — мимоходом подумал тогда еще Кабаков. — В любимчиках же вроде ходит… Боится, значит, есть, что скрывать».
Очнувшаяся от дум Марго Величко нахмурилась, соображая, чем это ей может грозить. От лучшей подруги каких только сюрпризов не дождешься…
— Там будут неожиданные открытия, объяснения многих загадок, разоблачения… — продолжала Евгения, вдохновенно глядя в окно. — Там не будет парадных портретов со всеми регалиями — только правда!
— Ну, Женечка, это скорее натурализм, — только и промямлил Кабаков.
— Скорее натурософизм!
— Хоть конем называй, только в сани не запрягай. Но хоть меня-то ты пощади, я уж седой в твоих разоблачениях фигурировать, — полушутя-полусерьезно взмолился Кабаков. — Зарежешь ведь без ножа!
— Вас? Ну что вы, Анатолий Степанович! Вы будете единственным положительным героем моей книги. О вас — только хорошее. Только слова любви и благодарности…
Поговорили об этом, пошутили и вроде бы забыли. Все, но не осторожный Анатолий Степанович. Ему от обещания любимой ученицы в голову стали лезть всякие дурные мысли. И видения. Снилось ему, что встречает он знакомого министра, а тот ему говорит, по-приятельски тряся руку:
«Ну, как там твоя молодая женушка, шалун ты этакий! Плейбой! Молодец, молодец! И когда только дочку успел смастерить! А как скрывал, скрывал-то! Да, молодец! Наш пострел везде поспел…» И прочие нескромные намеки. Да ладно бы шутки, а то ведь и что другое может нежданно-негаданно вылезти…
Но постепенно он успокоился. Только иногда во время их встреч, становившихся все более редкими, он игриво спрашивал:
— Как твоя книга, Женечка? Пишется ли?
— А как же, Анатолий Степанович! Пишется, — улыбалась Евгения, умело краснея.
— Ну, успеха тебе на литературном поприще, — щурился Анатолий Степанович, в глубине души желая ей противоположного.
Так бы он и перестал беспокоиться, если бы случайно не наткнулся на толстую клеенчатую тетрадь в ее гримерке. Впрочем, имея дело с Шиловской, нельзя было уповать на случайность. Она не любила случайностей.
Евгения находилась на сцене. Оттуда доносился отдаленный гул рукоплесканий, приглушенная музыка. В этот вечер давали, кажется, «Взрослую дочь молодого человека».
Он зачем-то заглянул к ней и заметил тетрадь на столике около зеркала. Кабаков взял ее в дрожащие старческие руки, рассеянно пролистал страницы. Увидел свое имя.