Анцупова сидела за столом, перед ней на гладкой поверхности лежали чистая бумага и ручка. Тонкие пальцы, украшенные скромным колечком, нервно теребили края листа — она волновалась. В кресле, свободно рассевшись, как будто на вечеринке, возвышался полноватый, крупный мужчина лет сорока с небольшим, одетый в дорогой костюм и яркий галстук, по которому разбежались странные волосатые жуки. Из-за розовых полноватых щек глубоко посаженные желтые глаза казались меньше и острее.
— Подполковник Михаил Аркадьевич Костырев, — представила Лиля своего шефа.
Барыбин привстал в полупоклоне и снова опустился в кресло. От его вольготной позы не осталось и следа, как только вошел Костырев. Почувствовав силу и мощь нового противника, Барыбин заметно подобрался, сосредоточился, посерьезнел и забеспокоился.
— Алексей Игоревич, — собравшись, начала Лиля негромким твердым голосом. — Мы пригласили вас, чтобы задать вам несколько вопросов относительно ваших отношений с погибшей женой.
— Извините, вы, наверное, не совсем верно осведомлены, — вежливо прервал ее Барыбин. — Мы находились в процессе развода, когда жизнь Евгении Викторовны так неожиданно прервалась, о чем я, естественно, глубоко скорблю.
«Старается выглядеть сильным и независимым, но в глубине души очень боится», — подумал Костырев. Пока Лиля для разгона задавала формальные вопросы, он исподтишка разглядывал посетителя. Барыбин выглядел уверенным мужчиной с гипертрофированным чувством собственного достоинства, знающим цену себе и своему времени. Его тщательно выбритые щеки благоухали дорогим одеколоном, пожалуй, сильнее, чем следовало бы, и в кабинете быстро воцарился удушливый аромат парфюмерного магазина. Выставив вперед подбородок и сцепив под животом холеные белые руки, посетитель исподлобья оглядывал кабинет.
На Костырева Барыбин будто бы не обращал особого внимания, однако тот чувствовал, что все ответы он неизменно адресует ему, посматривая в его сторону настороженным глазом.
— Я понимаю, чем объясняется ваш вызов, — горько усмехнулся Барыбин. — Конечно, наши отношения с Евгенией Викторовной за последние годы приобрели форму откровенной вражды, но поверьте, что не по моей воле…
— Пожалуйста, опишите, как вы провели утро и день двадцать шестого июня, — с мягкой улыбкой, сквозь которую проглядывал стальной оскал, перебила его оправдания Анцупова. Она начала входить во вкус.
Очевидно, официальная обстановка кабинета, длинные коридоры, полные корректных людей в штатском с военной выправкой, отрезвляюще подействовали на важного посетителя. К тому же над головой Лили с побеленной стены взирал на Барыбина огненным взглядом не кто иной, как «железный Феликс», один вид которого вызывал в представлении сырые подвалы Лубянки.
Заметно суетясь, Барыбин расстегнул папку и достал из нее блокнот-органайзер с золочеными уголками.
— Мне очень легко ответить на ваш вопрос, — с принужденной улыбкой сказал он, листая страницы. — Понимаете, у меня плотный график, на счету каждая минута, и поэтому приходится все фиксировать… Вот, двадцать шестое июня. Девять ноль-ноль. Начало рабочего дня в офисе моей фирмы. Десять тридцать. Совещание с представителями нефтедобывающей компании в «Оним-банке». Двенадцать тридцать. Прием у министра топливно-энергетической промышленности. Честно говоря, — улыбнулся Барыбин, — я проторчал у него почти полдня, а он меня так и не принял, поэтому остальные мероприятия, запланированные на этот день, также остались невыполненными…
— Около двенадцати часов дня вы попали в аварию. Скажите, вы ехали к жене? — спросила Лиля, что-то отметив на белоснежном листке. На полях листка она вырисовывала розочку с красиво изогнутыми лепестками — чтобы занять руки.
— Нет, нет, что вы! — испугался Барыбин. — Я случайно оказался около ее дома — возвращался из банка, он находится в нескольких минутах ходьбы от Патриарших. Вы можете спросить у моего шофера, он подтвердит.
— Спросим, — хладнокровно заверила Лиля, что-то аккуратно отчеркивая.
«Барыбин боится, что его обвинят в убийстве жены, — подумал Костырев. — Если он боится этого, значит ли, что он ее не убивал? Если бы он не боялся подобного обвинения, это более свидетельствовало бы против него, чем в его пользу — парадоксально, но это так. Если он боится, то, скорее всего, не чувствует себя виновным в преступлении. Если бы он был виноват, то старался бы не показать испуга. Но это уже рефлексия второго порядка, к ней способны немногие преступники. Возможно, он просто плохо владеет собой».