Барыбин оглянулся. Семейство с сосисками закончило свой обед и расплачивалось с официанткой. Другая официантка болтала с приятелем, перегнувшимся через стойку так, чтобы удобнее было заглядывать в вырез ее платья.
— Еще рюмку водки, пожалуйста. И чего-нибудь поесть…
Давно он так плохо не ел. Мусорная еда, как называют ее американцы. Было бы хоть чисто. Барыбин достал белый носовой платок, смахнул со стола крошки. Официантка не спешила. Он поставил локти на стол (ему было плевать на хорошие манеры), сцепил пальцы и опустил на них тяжелый подбородок, к концу дня покрывшийся белесой щетиной.
Следователь, кажется, почувствовал все его подспудные мечты. Как он смотрел на него! Как на преступника, которого отделяет от камеры лишь несколько пустых формальностей. Спросил, какие отношения были у него с покойной женой. Кажется, спросил только для проформы — он и так все понимал.
— Плохие, — честно ответил Барыбин и улыбнулся. Улыбка, наверное, вышла жалкой, перекошенной. Таким улыбкам не верят. Но неужели кто-то может иметь столько самообладания, чтобы говорить о смерти своей жены, пусть даже и бывшей, с улыбкой? А ведь он сейчас, как никогда, должен был быть уверен в себе. Если человек уверен в себе, то другие люди тоже начинают в него верить.
Они равнодушно спрашивали его, где он был и что делал в то утро. И как будто знали, что ответ Барыбин приготовил за несколько дней до разговора. Подробный ответ. Правдивый. Его видело в тот день множество людей, готовых подтвердить встречу с ним. Шофер чуть ли не по минутам опишет, где он был, кого посещал. Но то, чего он не знает, он не сможет рассказать. А он не знает…
Барыбин в то утро был у своей жены. Бывшей жены. Он приехал к ней не на машине, как обычно, когда заезжал поговорить по делам развода, а пришел пешком. В последнее время ему особенно трудно было с ней встречаться. Исчез азарт борьбы, опьянение схватки с сильной женщиной, с сильным врагом. Наступила усталость. Иногда он был готов пойти на попятный, сдаться. Черт с ней, с этой безумной бабой. Пусть ей этот миллион баксов поперек горла встанет. Но его силы в этой изматывающей гонке поддерживала другая женщина. Не просто женщина — любимая, друг, соратник.
— Почему ты должен кормить ее всю оставшуюся жизнь? — резонно спрашивала Ирина, возмущенно поднимая брови, отчего ее глаза становились особенно большими и лучистыми. — Только потому, что она в течение года именовалась твоей женой? С нее и одной чести достаточно.
— Понимаешь, Иришка, — устало мямлил Алексей, растирая пальцами покрасневшие от бессонницы и напряжения глаза. — Справедливость здесь ни при чем. В сложившейся ситуации есть истец и есть ответчик. А все остальные доводы, кто кому должен и кто кому честь оказал, от лукавого.
— Нет, я не понимаю, почему она получит деньги, твои деньги, деньги, которые не зарабатывала? Она ведь и пальцем не пошевелила, чтобы помочь тебе! Почему ты хочешь позволить ей себя ограбить, разрушить дело, которое строил столько лет?! Из-за формальности? Из-за закорючки в брачном контракте?
— Это все, конечно, верно, — обреченно повторял Алексей. — Но за минуту слабости приходится расплачиваться. И час расплаты настал.
— Ерунда, надо нанять адвокатов, заплатить им много, очень много, так много, чтобы все получилось! Не может быть, чтобы ее позиция была абсолютно неуязвима.
— Адвокаты только разводят руками.
— Значит, надо подкупить судей!
— И сесть за это в тюрьму?
— С ней может что-то случиться!
— С ней никогда ничего не случается, кроме того, что она сама задумала.
— Значит, с ней должно что-то случиться! — запальчиво крикнула Ирина, от ненависти сжав кулаки.
Их глаза встретились. Алексей молчал. Между ними на один короткий миг установилось взаимопонимание — диалог без слов, разговор без голоса. Два больших черных зрачка на дне карего озера посылали телепатические сигналы. Алексей мотнул головой. Аккуратно зачесанная прядь темных с проволокой ранней седины волос упала на его высокий лоб с бороздками едва наметившихся морщин.