— Взорвали? Где? Когда?!
— Пиши адрес: Сретенка, дом… Там сейчас ребята из нашего ОВД работают. Если тебе интересно — приезжай.
— Буду, — коротко бросил Костырев и вызвал машину.
Через полчаса он уже стоял около развороченной кучи металлолома, которая еще недавно была произведением искусства шведских автомобилестроителей. Сейчас около металлической лоханки, в которой с трудом угадывались благородные очертания автомобиля, суетились специалисты. Они искали мельчайшие следы взрывчатки, остатки часового механизма или радиоуправляемой мины.
В «уазике» с синей полосой на борту сидел бледный как полотно Алексей Барыбин и давал показания. Щека его была слегка оцарапана, а светлый пиджак разорван, испачкан сажей и бурыми пятнами крови.
— Что здесь произошло? — спросил Костырев, разыскав Буркина.
Тот с равнодушным видом смолил сигаретку, наблюдая за работой спецов.
— Рвануло, как только шофер включил зажигание. Самого хозяина в этот момент не было, он стоял рядом. Шофер тяжело ранен, его увезла «скорая», а твоего подопечного лишь оцарапало.
— Легко отделался, — заметил Костырев.
— Да, в рубашке родился. На секунду раньше появись он около машины, остались бы от него одни головешки — судя по всему, взрывное устройство было заложено под сиденьем пассажира. Поэтому-то водитель остался жив.
— Как он?
— Не скоро на ноги встанет… — задумчиво протянул Буркин. — А твой клиент молодец, не растерялся. Вызвал «Скорую», сам оказал первую помощь. Как думаешь, это покушение — следствие убийства Шиловской или так, местные разборки?
— Там видно будет, — уклончиво ответил Костырев. — Дыма без огня не бывает.
А через час потрясенный происшедшим Барыбин давал показания. Он выглядел подавленным и растерянным.
— Как вы считаете, кому могла быть выгодна ваша смерть? — напрямик спросил Костырев.
Барыбин молча пожал плечами. Он сидел на стуле, опустив плечи, и, кажется, был не в силах держать себя в руках, изображая ничего не подозревающую жертву правосудия. На вопросы он отвечал уклончиво, маскируя правду пространными ответами.
— Если бы не погибла Евгения, я бы сказал, что только ей, — ответил он наконец, криво усмехаясь. — Но ее нет в живых, и это для меня такая же загадка, как и для вас. Я пока могу предположить только мелкое хулиганство.
— Мелкое хулиганство — когда с балкона кидают бутылку с бензином. А ваш случай квалифицируется как покушение на убийство. Если один раз покушение не удалось, то есть шанс, что оно повторится снова.
— Сам нахожусь в неведении. — Барыбин обескураженно развел руками.
— Вы хотите сказать, что предпочитаете молча ожидать своей участи? Вас предупреждали о готовящемся покушении? Были ли звонки с угрозами, письма, намеки?
Барыбин пожал плечами и, отрицательно покачав головой, произнес:
— Нет, ничего похожего не было. Поймите, покушение для меня полнейшая неожиданность. Я даже думаю, что тот, кто подложил бомбу, ошибся адресом.
— Вы хотите сказать, что у вас нет врагов ни в бизнесе, ни в личной жизни?
— Враги — это громко сказано. Просто есть люди, с которыми я предпочитаю не вести никаких дел.
— Поймите, — втолковывал ему Костырев, — для вас выгоднее, чтобы два дела были совмещены и их расследование не вышло бы за рамки нашего управления. Я имею в виду ФСБ…
Но Барыбин был непробиваем. Он сидел, как монолитная скала, на все вопросы только отрицательно покачивая головой и тяжело вздыхая. Вид у него был понурый.
— Хорошо, не хотите отвечать на вопросы по поводу покушения, расскажите, зачем вы приходили к Шиловской перед ее смертью.
— Я не был у нее.
— А как вы можете объяснить появление следов вашей весьма характерной обуви в ее квартире?
Барыбин пожал плечами:
— Что тут такого… Я часто бывал у нее дома. Мы обсуждали вопросы, связанные с разводом.
— И когда вы посещали ее в последний раз?
— Ну, кажется, последний раз двадцать пятого… Да-да, пожалуй, именно двадцать пятого.
— Во сколько?
— Днем, часа в три.
— В это время она была в театре. Есть показания свидетелей.
— Ну, тогда днем раньше.
— Тюрина убиралась в квартире днем двадцать четвертого июня. Соответственно ваш след мог появиться только позже этого срока. Мы установили пребывание всех людей в квартире Шиловской двадцать пятого июня по минутам. И вас в их числе не было.
— Простите, — наконец признал Барыбин. — Я не в состоянии сейчас разговаривать. Не могу, понимаете, не могу…