Наконец, напробовавшись всего, и даже немного взгрустнув, что воздыхатель всё ещё остаётся тайным, они пошли на ёлочный базар. Все желающие уже давно обзавелись хвойными красавицами (или попытались), и ёлок осталось немного, но красотой они не уступали. Базар держали как раз поселенские, среди которых был их старый знакомый Куан.
– Ого, какие люди! – Куан вытянулся и Котя кинулась к нему на шею с объятиями, повисая как обезьянка на пальме, – она стала ужасно тактильной, соскучившись по всем, а он даже не думал сопротивляться – опешил и позволил этому случиться. На его памяти впервые его обнимала девушка-друг, даже его верный соратник волчица Лиса этим не страдала. И только он осознал своё счастье, как Котя насытилась и отпустила его. – Чувак, мы за ёлкой, дай нам самую красивую, – сложила она ладони в варежках и сделала умоляющие глазки.
На покусанных морозом щеках играл румянец, на искусственном меху куртки искрились снежинки – зима в этом году выдалась снежная, каждый день был снегопад, вот и сегодня снежок не взял выходной, а весело кружась продолжал окутывать округ. Коте такое было только в радость, она соскучилась и по снегу, поэтому кружилась с ним в танце как ребёнок, но ей было всё равно.
– Какой ещё “чувак”? – Встала рядом мама в пушистой белой шубке. – Котя, рот тебе мылом надо помыть.
– Ну, мам, так все подростки говорят.
– Здравствуйте, – вежливо улыбался Куан, – у нас все ёлочки хорошие, выбирайте. И я не обижен на “чувака”, это же Котя.
Он сказал это так небрежно, что девочка сразу встала на дыбы:
– Это что ещё значит “это же Котя”? Офигел? Я тебе сейчас иголок в трусы напихаю, будешь знать.
Мама стала краснеть, но Дэниэл свёл её слова к шутке и спас ситуацию:
– Порядочные девушки к мальчикам в трусы не лезут, – чем заставил Котю семафорить щеками не только от мороза, но и от смущения, а взрослые стали смеяться.
Она обиделась и, пока Лили осталась с её мамой извиняться и краснеть за неё, Котя отошла от них, чтобы попинать сугробы и выплеснуть недовольство, а то эти радеющие за вежливость могут и за сугробы взяться, их-то защищать некому.
– Это мой домик! – Стал кричать на неё мальчишка, закутанный по самые глаза в шарф. – Не троньте! – он кинулся и толкнул Котю снежными варежками в снег.
После того, как он ей опрокинул, то сел сверху и стал закидывать снег ей под воротник, крича при этом как индеец, поймавший рыбу голыми руками.
– Эй, наглец, – кричала Котя, которой снег попадал и на лицо, она отплёвывалась и продолжала орать: – Я тебя сейчас носом в твой дом засуну, а ну отцепись!
Но мальчик не отцеплялся, Котя елозила под ним и в какой-то момент он соскользнул, пропахав своим маленьким носиком её щёку, но отодвигаться не спешил, а стал принюхиваться – аромат был знакомым, летним, в себе он нёс ощущение тепла и заботы. Помнить аромат, но не помнить человека – это так типично для волчонка.
Он так старательно принюхивался, что Котя подумала, он сейчас скажет, что она пахнет потом и тогда она его точно в сугроб посадит этим носом.
– Я тебя знаю, – сказал он, вмиг перестав покушаться на её жизнь и сев на ней ровно.
– А я тебя нет, чего расселся, я тебе не кресло.
– А как тебя зовут? – Он даже в ус не дул, как типичный избалованный младшенький, он был избирательным и слышал только то, что хотел.
– Ты же сказал, что знаешь меня.
Котя всё же умудрилась сесть и он съехал к ней на бёдра, но вставать всё равно упрямо не собирался.
– Знаю, но как зовут не знаю.
– И откуда же ты меня знаешь?