Даже в участке, где она работала после выпуска, обсуждались события их округа. Не то, чтобы кого-то сильно волновали бешеные животные, но странным оставался факт, что его не могли поймать. Они с умным видом заявляли, что нужно установить ловушки, животное само туда прыгнет, но если их не ставили, значит были причины?
А причины действительно были – в ловушку мог попасться невиновный волк. С учётом того, что пёс охотился только на волков, именно их и требовалось охранять. Поэтому они продолжали патрулировать, но после Ральфа на других волков нападений зафиксировано не было, пса-убийцу не нашли, и снова казалось, что дело закроют. Но ещё до прекращения убийств Дилан Райт успел прислать запрос на выделение ему нового сотрудника, и молодая энергичная Кортни Фелиситас, которая сама была родом из этих мест, и имела отца в качестве одной из жертв, никогда не должна была быть назначена на эту должность, а вот Кортни Стоун, которой пришлось после замужества матери из-за бумажной волокиты сменить фамилию на оную, у которой в графе отец по бумагам значился Дэниэл Стоун, и которая окончила с отличием кадетское училище, а затем и полицейскую академию, а после выпуска заступила на службу уже в стране своего рождения, тоже молодая и энергичная, чтобы её выбрали на эту вакансию. Другие офицеры не горели желанием быть отосланными в тьму-таракань из города, где работёнка была непыльной, и энтузиазм юной девушки сыграл ей на руку.
Бабушка провела пальцем по плашке с фамилией на груди, где значилось “Стоун”, Котя положила руку поверх бабулиной, а та стала убирать:
– Ой, я же в земле возилась – грязная, – но Котя не брезгуя поцеловала ладонь бабушки с тыльной стороны, там и грязи не было.
– Не то, чтобы меня спрашивали, хочу ли я сменить фамилию, ба, – сказала она. – Но я не сопротивлялась.
– Тш-ш, – приложила она палец к её губам. – Я просто горжусь, что ты стала тем, кем хотела, – в уголках её глаз блеснули слёзы, глаза были почти прозрачными, горчили выцветающей зеленью высушенного гербария, но от слёз будто оживали.
– Спасибо, – стала плакать и Котя.
Выплакавши всю боль и обиду после знаменательного отъезда, она больше не ревела, решив, что страдания – это не для неё, и столько лет проведя далеко от бабули без слёз, она только сейчас позволила себе снова расплакаться.
Это точно город слёз, подумала она вполне всерьёз, ведь так, как она плакала здесь, нигде больше не плакала – эта земля делала из неё размазню. И это она ещё не виделась с Лили. Котя признавала, что соскучилась и по подруге, но когда она от неё отказалась, даже не выслушав, а ведь ей было что сказать, то и сама Котя на эмоциях решила, что не станет унижаться и что-то доказывать, не станет извиняться, а просто пойдёт по жизни без неё. Но отрезать от себя Лили чувствовалось, как отрезать повреждённый орган: жить с ним было нельзя, но без него жизнь становилась менее полной, но жить было можно.
Ещё она скучала по Зефиру, хотя понимала, что век собак совсем не век, они живут лет пятнадцать-двадцать, и если он до сих пор жив, то скорее всего уже стар, но увидеться с ним ей хотелось безмерно. Для этого нужно будет связаться с Куаном, которого она до сих пор простить не могла – выведал все секреты и растрепал честному народу. Непорядочный. Этого Куана она видела однажды там, где никогда бы и не подумала – на столичном билдборде в трусах Calvin Klein. Уж когда он начал карьеру модели, ей было неведомо, но её сокурсницы отметили, что парень хорош, а она не стала говорить им, что знает его, иначе они стали бы просить его контакты, и их у Коти не осталось. Никого в контактах не осталось из родного города, кроме бабулиты. Ей одной она осталась верна и она единственная была верна Коте.