– Лучше я сама выйду к ним.
Катрин, пряча дрожь в пальцах, смяла подол юбки.
– Тебе не хватит сил. Ты немало потратилась, добывая нам карету, и особенно этого песика. Пускай принесет хоть какую-то пользу.
– Я справлюсь! – от недавнего спокойствия Катрин не осталось и следа: в двух словах скрывалось столько эмоций, что, если бы не притворство ранее, Юрген решил бы, будто она в отчаянии.
Профессор наклонился, зарываясь в саквояж. Первым он выложил ваффер, к которому Юрген, забыв о связанных руках, непроизвольно потянулся. Следующими керр Штайнер достал и использовал носовые фильтры, похожие на те, которые вставляют шахтеры перед спуском в забой. Последним на свет появился флакон духов.
– Вы… не смейте!
Катрин возмущенно вскочила, зашипела, ударившись макушкой о потолок.
– Сядь!
Керляйн обессиленно рухнула назад, сверля профессора взглядом, где странным образом смешались мольба, ненависть, обожание и презрение.
– Так-то лучше, – удовлетворенно кивнул керр Штайнер, щедро заливая содержимым флакона носовой платок. – Будь хорошей девочкой, не забывай о манерах. Если нам немного повезет, твоя дрессированная собачонка скоро к тебе вернется.
Экипаж наполнил едкий запах сгнивших фруктов, кошачьей мочи и уксуса, от которых легкие жгло так, что хотелось выцарапать их из груди. И одновременно уткнуться носом в тошнотворно воняющий платок и потерять рассудок, как кот от корня валерианы. Юрген попытался задержать дыхание, но искушение оказалось сильнее, и пленника хватило лишь на то, чтобы усидеть на месте.
– Теперь вы… – проигнорировав очередной призыв отпустить заложника и сдаваться, профессор обернулся к стажеру. – Сейчас вы возьмете эту мерзкую вещицу, – керр Штайнер продемонстрировал ваффер, – и выйдете наружу. Если вам зададут вопрос, ответите, что все в порядке. Приблизитесь к коллегам и, когда услышите мой голос, выстрелите в того, кто будет рядом. А потом убьете остальных.
– Не смейте использовать его!
Катрин попыталась встать, не удержалась и сползла на пол, точно человек, у которого внезапно отнялись ноги. Ее беспомощность вызывала жалость… но ведь она огорчила профессора, а значит, заслужила наказание, верно? Или нет?
– Если запомнили, повторите приказ, – не обращая внимания на спутницу, керр Штайнер нежно заправил платок стажеру за воротник.
Какая-то часть Юргена, сохраняющая способность к критическому мышлению, повторять не хотела, но губы зашевелились сами по себе, воспроизводя слова. И это было… правильно! А та часть за мутным стеклом, что, леденея от ужаса, кричала об обратном, ничего не понимала. Та часть нудила о первом отделе, который не догадывается, какой силой обладает Катрин, а значит, будет застигнут врасплох. Но Юрген не знал, почему его должно волновать благополучие первого отдела.
Профессор чиркнул ножиком по веревке, освобождая пленнику руки, протянул пистолет. Стажер неуклюже взял оружие, открыл дверцу и выбрался наружу, в холодные зимние сумерки.
Мир дрожал, расплывался, и сосредоточиться на цели удалось не сразу. Луцио и Дидрич опасливо выглядывали из-за раскрытых дверец манаката, Мориц заходил с противоположной стороны, от лошадей. Почему их всего трое, ведь они не могли не понимать, насколько опасен профессор Штайнер? Больше не поместилось в машину? Или так спешили, что не успели предупредить коллег из полиции?
Кто-то внутри него просил: «Не надо!». Но стажер не понимал, о чем он-второй говорит. Не надо что? Радоваться своевременному появлению друзей? Идти к ним? Стрелять в них?
Юрген шагнул к Луцио, и тут же стажера ударило в грудь, толкая назад. Ноги подкосились, и он упал навзничь. Разрывая ватную тишину, звучали отрывистые команды Луцио и Морица. Отчаянно выла Катрин: девушка отпихнула пытавшегося удержать ее профессора и бросилась наружу. Голубые глаза были такими же мокрыми, как небо. То плакало холодными льдистыми слезами, сожалея о чем-то.
О чем оно сожалело?
Неужели… о нем?
Следующей Юргену пришла мысль, что ему прострелили грудь и теперь он умирает. Каждый новый вздох давался с огромным усилием, но боли не было, а может, он ее уже не чувствовал. Только холод, что ледяными прожорливыми змейками расползался от кончиков пальцев, охватывал запястья и лодыжки, вверх к локтям и коленям, и выше… Когда змейки доберутся до сердца, наступит финал.
Мысль о смерти почему-то не пугала. И даже несла облегчение. Он больше никому не причинит вреда. Он никого не хотел убивать.
Юрген закрыл глаза.
Глава двадцать третья
Его похоронили.
Могильная плита давила на грудь неподъемной тяжестью. Конечности наполнили ватой, привязали по стопудовой гире, и даже мысль о том, чтобы пошевелиться, вызывала категорический протест.