Келер Швестер сцепила руки в замок, пряча дрожь в пальцах.
– Нам отказали в свидании. С Луцио тоже. Я только потом, спустя три месяца, узнала, что его тогда отстранили от расследования и держали под домашним арестом. Две недели неизвестности и мучительного ожидания, две недели слухов и догадок, после которых нам зачитали приговор. Восемь жертв, использование служебного положения во вред государству… смертная казнь.
Она всхлипнула, вытерла глаза краем платка.
– Простите. Я до сих пор не могу поверить. Гейст не стал бы… Да, он еще в интернате не отличался послушанием. Мог и к девчонкам в общежитие ночью залезть, и морду набить. Но за дело, всегда за дело. Помню, один мальчишка не давал мне проходу, так Гейст переговорил с ним по-свойски, и тот оставил меня в покое. Или случай был: старшеклассник повадился малышей трясти. Детей же из дома с вещами обычно привозят, да и потом родители передачи носят – есть на что позариться.
Келер Швестер скомкала в руках платок.
– Все знали, но боялись связываться, а брат не испугался, хоть и был ниже на полголовы и весил в два раза меньше. Месяц хромал и криво улыбался, но и тот урод малышню больше не задирал. Гейст очень близко к сердцу воспринимал любую несправедливость, – келер Швестер поняла, что увлеклась, и смутилась. – Я все к чему? У брата выпускная характеристика далеко не идеальная была. Поэтому я и удивилась, что его взяли в первый отдел. Наверное, Луцио замолвил словечко. Они в университете сдружились. Да и сам Гейст не то чтобы остепенился, но все-таки повзрослел, стал сдержаннее и прекратил доказывать правоту кулаками. Я до сих пор не верю, что он кого-то убил!
– Мы никогда не можем знать наверняка, чего ждать от другого человека.
Юрген поморщился от банальности фразы. Но келер Швестер, похоже, было неважно, что он говорит, хватало и того, что ее слушали.
– Мне не разрешили забрать тело, всучили дурацкое заключение о смерти, – келер всхлипнула. – В могилу опускали пустой гроб. Шесть месяцев я смотрела на проклятые десять строчек и убеждала себя, что это правда: Гейст мертв и мы никогда больше не увидимся. Шесть месяцев молилась Господу Богу о его душе. Почти приняла…
Женщина судорожно втянула ртом воздух.
– А недавно я снова встретила его: он шел с Луцио. Окликнула, но брат промолчал, хотя смотрел прямо на меня. Холодный, будто и не живой вовсе, – келер Швестер уставилась на Юргена с безумной надеждой. – С вами сегодня… это был Гейст, правда? С ним что-то сотворили, но это же Гейст?!
– Мне очень жаль, келер. Ваш брат мертв.
– Луцио сказал то же самое, но ведь…
– Гейст мертв, – твердо пресек Юрген. – Вы сегодня видели голема, куклу. Да, возможно, она похожа на вашего брата. Слегка, – покривил он душой. – Горе застит вам глаза, принуждает цепляться за любой шанс. Но если бы вы были внимательнее, то непременно заметили бы разницу.
– Но…
– Вы одаренная? – перебил Юрген, не позволяя собеседнице затянуть поднадоевшую песню.
– Простите? – растерянно отозвалась келер Швестер. Похоже, это было ее любимое слово.
– Вы сказали, что находились в одном интернате с братом.
– Да. В разных корпусах. Но мы общались…
– Вы чувствуете ману? Эхо артефактов? Например, это, – Юрген вытащил из кармана фонарик.
Она неуверенно кивнула.
– А людей?
– Почти нет. Я не так талантлива, как брат. Он и чужие потоки хорошо чувствовал, и свои цепи легко изменял… – Она осеклась, понимая, что снова уходит от темы. – Только одаренных и только когда они прибегают к дару.
– Как и многие. Бе… Ворон, иди ко мне! – в последний момент передумав, позвал Юнгер.
В комнату вошел темноволосый голем, замер в трех шагах, безразлично ожидая дальнейших приказов. Подавшаяся вперед женщина растерянно посмотрела на куклу.
– Вы чувствуете? Сравните меня и его.
Келер нахмурилась, между бровей появилась складка.
– Манаполе сконцентрировано в нескольких точках. Оно… отличается. Ярче. Не похоже на обычных людей и даже одаренных, – женщина растерянно подняла взгляд. – Значит, это и правда был не Гейст?
– Да, келер.
Она открыла рот, вероятно, собиралась попросить позвать и второго голема, чтобы убедиться окончательно. Юрген по себе знал, как люди неохотно расстаются с надеждой, и уже готовился выкручиваться, но тут в коридоре раздался шум и ругань.