Девушка, наткнувшись на холодный прием, заметно скисла.
– Ах, Аннет! – Катрин выдавила улыбку. – Как у тебя дела?
– Я работаю горничной у керр Тайпера. Ты, наверное, знаешь его антикварную лавку на пересечении улицы Роденскваер и Патрицианского переулка? Она тут рядом. Раньше там прислуживала двоюродная тетка моей матери, но старушка за последние годы одряхлела и уже не справлялась, а потому дала мне рекомендацию, и меня взяли на ее место. А по вторникам, в выходной вот, калымлю тут. Ты-то как поживаешь? Это твой жених?
– Керр Фромингкейт, – представила Катрин, крепче прижимаясь к боку Юргена и не торопясь опровергать домыслы знакомой. – Прости. Нам пора. Спектакль скоро начнется.
– Мы могли бы увидеться после? Зашли бы ко мне, поболтали, как в старые добрые времена? Керр Тайпер, конечно, не любит гостей, но когда он узнает, кто ты, не будет возражать. А еще у него есть дочь, наша ровесница. Уверена, вы подружитесь! Она само очарование…
– Не думаю, что это уместно.
– Ты и жениха своего можешь привести, – неправильно истолковала отказ болтушка. Керляйн Хаутеволле закатила глаза, Аннет осеклась и почти жалобно продолжила: – А если в другой день?
– К сожалению, эта и следующая недели у меня полностью заняты.
Катрин настойчиво потянула Юргена к дверям театра. На пороге он обернулся, поймал огорченный взгляд Аннет, которая так и смотрела им вслед. Спустя секунду лоточницу отвлек покупатель.
Вестибюль встретил гостей натертым до блеска паркетом, зеркалами в массивных бронзовых рамах и огромной, во всю стену, мозаикой – человек в шутовском колпаке с двумя смотрящими в противоположные стороны лицами – веселым и грустным. Юрген принял у спутницы пальто, передал его гардеробщику, державшемуся с таким достоинством, словно он ни много ни мало происходил из императорской семьи.
Отказавшись от предложенной программки, Катрин положила руку в черной перчатке спутнику на локоть. Винтажное платье – рюши, оборки и кружева – следовало традициям полувековой давности ровно настолько, чтобы угодить последнему писку моды на старину. Темный атлас выгодно оттенял светлые локоны. К груди была приколота подаренная Юргеном брошь-пчелка, и духи Катрин подобрала соответствующие, напоминающие о залитой солнцем цветочной поляне.
– Керляйн Аннет… похоже, она расстроилась.
– Керр Юрген, пожалуйста, не вспоминайте об этой болтливой особе в моем присутствии, – Катрин прелестно сморщила носик. – Некоторые знакомства, к сожалению, не делают нам чести.
– Ваша хворь…
– Все сегодня ужасно грубы! – посетовала спутница. – Я ведь упоминала, что какое-то время болела.
– Но не говорили, насколько тяжело.
– Аннет всегда была склонна драматизировать. В любом случае сейчас мое здоровье в полном порядке. Мне нашли хорошего лекаря, который изничтожил хворь. И на этом достаточно неприятных тем! Я собираюсь насладиться спектаклем, а не вспоминать не самые радужные страницы моего прошлого!
Билеты приобретала керляйн Хаутеволле, а потому им достались места в лучшей ложе. Это смущало: Юрген не хотел чувствовать себя альфонсом, но Катрин сразу заявила, что не приемлет возражений и вообще это рождественский подарок.
Театр всегда внушал молодому человеку чувство трепетного восторга. Изящная роскошь обстановки: бархат сидений, хрустальная люстра высотой с двух взрослых мужчин, алый занавес, раскрывающийся, чтобы показать зрителю чудо. Актеры – одновременно и живые люди, и прописанные роли, послушные воле режиссера марионетки, инструменты, с помощью которых невидимый творец рассказывает историю.
Почти как новые големы керляйн Висеншафт.
Последняя мысль неприятно напомнила о Бесе, и, чтобы отвлечься, Юрген принялся рассматривать рассаживающихся в амфитеатре зрителей. Выругался, заметив зеленое платье. Прищурился, тщась разглядеть лицо: неужто керляйн Айланд и впрямь его преследует?!
Свет погас, заиграл оркестр, поднялся занавес.
Сегодня давали спектакль о бедной швее, влюбившейся в нарциссического владельца мануфактуры. День за днем видя его, но не имея возможности быть рядом, девушка чахла от мук неразделенного чувства. На вкус Юргена, постановщик слегка переборщил с драматическим надрывом в музыкальной композиции и серыми оттенками в декорациях. Катрин, похоже, разделяла его мнение, потому что время от времени морщилась и терла ухо, впрочем, с интересом следя за происходящим на сцене.