— Знаешь, — завела Ангелина беседу, — Васька говорит, что скоро Тёмные нас всех добьют.
— Твой Васька — просто городской сумасшедший, — ответил Эдуард, — как раз под стать тебе дружок.
— У тебя друзей вообще нет. — Огрызнулась Ангелина.
— Это потому, что я не вожу дружбы с теми, кого в постель тяну.
— Пошёл ты… — Она помолчала немного с намерением остановить несерьёзную перепалку, а потом снова заговорила: — А что насчёт недавнего рейда в Дыру? Наверняка слышал уже.
— А кто тебе даст гарантии, что всё было так, как народ говорит? Может, просто какая-то группа упырей отбилась от стаи, да и забрела к нам. Как будто не бывало такого никогда.
— Так-то оно так, но, Эд, странное дело… Я слышала, что среди этой своры человека видели.
— Уверена? — Он нахмурился и уточнил: — Имеешь ввиду изменённого?
— В том то и дело, что нет. Вроде как вполне обычный или не до конца ещё. Чёрт его знает, правда ли.
— Так у нас в Дыре таких пруд пруди, чего странного?
— Ты совсем тупой? Если я об этом сказала, значит этот — не такой. Один парнишка вообще говорил, будто он у них вроде главного. Чёрт его знает, правда ли всё это.
— Всё может быть…
— Ты что-то знаешь? — Догадалась Ангелина.
— Не больше твоего. — Соврал Эдуард.
Больше они не разговаривали, не о чём им разговаривать. Чем дальше двое шли, тем теплее становилось, всё больше было зелёных тонов вокруг. Словно сама земля неторопливо оживала под их ногами, расцветала и начинала пахнуть. Впереди был виден уходящий в небо обелиск, источавший свечение, слабо, но заметное даже средь бела дня. Поразительных размеров сооружение, неизвестным способом возведённое людьми (да и людьми ли вовсе), напоминало о том, что человечество ещё не сдалось. Вблизи можно было заметить, что вся его нижняя часть, примерно по человеческий рост, исписана текстами религиозной, в основном, направленности. То были молитвы, желания и извинения, цитаты из книг, сочинения священников. Этот и подобные ему обелиски в здешних местах встречались нередко. Каждый из них служил для Светлых прочным щитом, заслоняющим их от наступающей тьмы, поддерживающим слабую, но до последнего цепляющуюся за крохи солнечного света жизнь. В сущности, последний рубеж обороны, не считая Шпиля. Если Тёмные смогут прорвать и его, то, вероятно, человечество обречено как вид. «А серая зона всё мельчает и мельчает», — думал Эдуард. На него грузно опустилась апатия, начало казаться, что никакой надежды уже не осталось, и странными были эти мысли, ведь никогда он, казалось, надежд и не питал. Ранее он думал, что не доживёт и до двадцати пяти, а сейчас ему за тридцать. Жизнь «одним днём» начинает казаться ему всё менее и менее возможной. Рано или поздно любой вырастает из наивного нигилизма, перестаёт отрицать старость и начинает, вместо этого, к ней готовиться. Давно не мальчик, но мужчина размышлял об этом: «Эдуард… — Он с ходу запнулся на своей же мысли. — А ведь у других, у большинства, фамилии имеются, отчества всякие-разные. А у меня что? А ни черта. Ни родителей, ни гроша за душой. Безродный я бродячий пёс, получается. Может, самому придумать что-нибудь? Чтобы красиво, звучало чтобы!» Он задумался о том, как его обычно называют другие. Помимо имени, которое он слышит довольно редко, у него, как и у любого относительно известного преступника, есть кличка: «Маммон», — Эдуард получил её из-за своей склонности браться за любые заказы, лишь бы хорошо платили. Некоторые говорили, что он и ребёнка способен удавить, только заплати. Сам он не был уверен ни в том, что смог бы это сделать, ни в том, что сумел бы удержаться, видя перед собой солидную сумму. В конечном счёте, размышления эти всегда скатывались к вопросу о цене. Подобными вопросами Эдуард задавался часто, можно сказать, постоянно. Сколько нужно, чтобы убить человека? Ответ его был таков: «Пара капель быстродействующего яда по двадцать золотых за флакон, в пересчёте выходит пара медяков». Получается, что жизнь дешевле серебра, не говоря уже о золоте? Но ведь можно же убивать и без оружия вовсе. Тогда выходит, что человеческая жизнь вообще ничего не стоит. Эта логика, необычная и страшная в своей циничности, частенько заставляла собеседников Эдуарда отодвигаться от него подальше. Даже жители Дыры, совершая свои безусловно отвратительные деяния, так или иначе о них сожалеют, ищут себе оправданий. По крайней мере, столь фундаментальные вещи они редко оценивают категориями чисто материальными. Однако, по-другому Эдуард не умел, разучился; пережитые лишения заставили его крепко-накрепко уяснить простейшую истину во вселенной: «Либо ты, либо тебя». Так он сам о себе думал, хотел видеть себя чёрствым и бессовестным человеком, который никого не любит и пойдёт на всё ради того, чтобы сохранить собственную шкуру. А на деле был он противоречив подобно любому из людей.