— Ты плохо слышишь? Без самодеятельности. — Сказал Эдуард.
— Прости, просто я подумал, что без света идти тяжелее. — Он стыдливо потупил взгляд.
— Не забывай, что мы на территории врага. — Эдуард выразился так, чтобы, как он думал, наиболее понятно донести свою мысль до Светлого.
— Я всё понял.
— Вот и славно.
Михаил споткнулся и стал падать вперёд, Борис поймал его, произнеся несколько издевательским тоном: «Что же ты, старче, ноги не держат?» «Похоже, пора искать место для ночлега», — сказал Эдуард. Даже в темноте по выражениям лиц членов отряда легко понять, что только этих слов они все и ждали. Сразу же нашлось и хорошее местечко — Эдуарду даже показалось, будто спутники выбрали его заранее, что было, несомненно, не так, — и желающие встать на караул первыми. Снова ели, на этот раз и Эдуард израсходовал чуть больше от своих личных запасов. После ужина Михаил, неожиданно для всех, стал возиться с Богданом. Субстанцией наподобие мази он рисовал на теле раненого символы белого цвета, после тихо читал какие-то молитвы или заклинания. Закончив, Михаил вернулся ближе к костру, присев недалеко от Эдуарда. Последний поинтересовался:
— Как он?
— Если в его душе ещё остался свет, то жить будет. — Ответил Михаил.
— А идти?
— Это ведомо одним только небесам.
— Вот как… — Эдуард отвёл взгляд и принялся смотреть на огонь.
— Будь вы на его месте, — сказал вдруг старик, — были бы обречены.
— Не понял? — Он воспринял сказанное негативно, ибо по интонации нельзя было понять, пытается собеседник тебя принизить или нет.
— Другие не видят этого, Георгий наш, например, вообще к вам привязался… Но вы обречены, в этом нет сомнений. Иная судьба не может ждать кого-то вроде вас.
— Ты что, в гадалки подался? — Раздражался Эдуард. — Кто тебе вообще дал право о моей судьбе что-то говорить? На себя лучше смотри чаще.
— Я не пытаюсь вас оскорбить. Просто моему взору доступно чуть больше, нежели вашему.
— А возможность получить по роже твой взор отчётливо видит?
— Вы ведь другой. — Михаил посмотрел Эдуарду в глаза, а он промолчал, ему нечего было ответить на очевидную истину, и ему не нравилось, что об этом догадался тот, кого он недолюбливает более других в группе. Не дождавшись ответа, старик продолжил говорить сам: — Проклятие заката практически или совсем вас не тронуло, но и свет Божий вас не может очистить, я заметил это уже давно. На мой субъективный взгляд, вы попросту лишний в этом мире, человек, что не нужен ни одной из сторон, лишь наёмник для любой из них. Хотите ли вы того или нет.
— И зачем ты мне всё это говоришь?
— Я чувствую, что у нас кончается время. Незаметно, опасно медленно, оно утекает сквозь пальцы. Вскоре может случиться нечто ужасное, и тогда нам придётся положиться на вас.
— Я ни черта не понял.
— Надеюсь, будет не слишком поздно, когда поймёте…
Старик встал и удалился, оставив Эдуарда в раздумьях и некоторой растерянности. Его буквально парализовало от прямолинейности и пространности речей Михаила. Кирилл, что был рядом и мельком слышал их беседу, подошёл, хлопнул Эдуарда по плечу и спросил с улыбкой: «Что, как тебе проповедь?» Ответа он так и не дождался. Эдуард лишь хмыкнул и пошёл к спальным местам, укладываться. Было жёстко и холодно, но он привык спать на земле, к тому же устал, так что сон пришёл быстро. Пришёл и принёс с собой очередные видения.
Посреди просторной комнаты стоял большой круглый стол. В окнах без ставней или стекла не было ничего, только белый свет. Вокруг стола сидели люди неопределённых пола и возраста, ни у кого из них не было лиц, только гладкие плоские маски. Эдуард никогда не был в этом месте и точно знал, что никогда не видел этих людей. Такая уверенность в чём-то бывает только во сне. Пусть у них не было глаз, но ему казалось, что все они смотрят на него, и во взглядах этих привиделось ему что-то незнакомое, давно забытое. Они источали какую-то ласку, но не такую, как продажные женщины, это что-то другое. Эдуард вдруг вспомнил, где видел нечто подобное, оно было в Шпиле. Именно так родители смотрели там на своих детей, жёны на мужей, мужья на матерей. Нечто тёплое разлилось в груди Эдуарда, напугав его. Всё естество подсказывало, что ему нельзя расслабляться, нельзя доверять, невозможно и опасно испытывать счастье. Он вообще слабо представлял себе, что это счастье из себя представляет. Похоже ли оно на наркотический угар, когда ничего уже не нужно, ни о чём не думаешь, ничто не тревожит? Или, быть может, это ближе к моменту кульминации во время соития? Ответа у него не было, а потому он не знал, как воспринимать странные новые ощущения. Люди не говорили с ним, но Эдуард будто знал, о чём они думают, также как и они — он был уверен — знают о его мыслях. И тут ему стало как-то стыдно из-за этого факта, он почему-то боялся обидеть собравшихся в комнате. Спустя мгновение Эдуард широко распахнул глаза, и пелена странной галлюцинации исчезла, оставив после себя неоформленные ощущения вместо воспоминаний. Поворочавшись ещё некоторое время, он, так и не вспомнив деталей, уснул вновь, на этот раз тяжело и без сновидений.