— Если мы не будем есть, то не выживем.
— Нельзя уподобляться тем, с кем мы боремся! — Протестовал Михаил.
— А разве наша миссия не стоит того, чтобы согрешить?
— Ты безумен! — Все впервые услышали, как старик выходит из себя.
— Нет, — встрял в их разговор Кирилл, — он прав. Это попросту рациональный подход.
Они препирались ещё некоторое время, но видно было, что делали это больше для вида. Один только Михаил по-настоящему боролся за души своих товарищей, но и он в какой-то момент сдался, ему просто пришлось согласиться с их аргументами. Светлые упали на колени перед телом Виктора и начали молиться, а молитвы их становились всё более слёзными и жалобными. Они бились головой о землю, сотни раз просили у своих богов прощения за то, что собирались сделать, говорили о готовности понести наказание, только бы оно наступило позже, когда они исполнят долг. Никто из них не был уверен в искренности собственных слов, но и промолчать не мог. После они присоединились к поеданию человечины, стараясь хотя бы внешне делать это как можно почтительнее по отношению к усопшему, что само по себе было абсурдным решением воспалённого разума. Георгий же сидел поодаль, обхватив руками колени, наблюдал за происходящим и раскачивался из стороны в сторону, повторяя: «Так же нельзя. Так нельзя». Эдуард отрезал небольшой кусок, подошёл к нему и силой затолкал в рот, заставив прожевать. Он неожиданно для себя искренне захотел ему помочь, научить далеко не всегда приятной науке выживания. Парень всячески сопротивлялся, а когда проглотил, то пытался вызвать у себя рвоту, однако его организм думал иначе. Осознав, что ничего уже не сделать, он стал громко рыдать, уткнувшись лицом в землю, царапая себя отросшими ногтями до крови. Эдуард стоял над ним, и было ему парня в каком-то смысле жаль, но не той жалостью, какую испытываешь к претерпевшему горе, а той, с которой смотришь на человека ничтожного, опустившегося, безнадёжного. Далеко не первый раз он испытывает это чувство, оно преследует его повсеместно. В итоге, для себя он насчёт Георгия окончательно постановил: «Не жилец». Стоило ему проговорить это себе под нос, и более Эдуард не предпринимал никаких попыток помочь парню, да и вовсе внимание на него обращать перестал. Была в его душе какая-то не признаваемая им самим обида, словно Георгий, так отреагировавший на его милосердный жест, нанёс тем самым ему глубочайшее оскорбление. А тот, в свою очередь, всё не успокаивался, пока наконец не потерял сознание от перенапряжения. Пять силуэтов, чёрных снаружи и теперь уже внутри, сидели вокруг костра, на котором жарились части трупа. Когда кому-то казалось, что кусок плоти достаточно прожарился, он выхватывал его и жадно впивался зубами как голодный пёс в баранью кость. Больше никто не говорил лицемерных слов, не просил ни у кого прощения. Сам этот акт каннибализма был той самой чертой, перейдя которую ты больше не являешься собой, но становишься кем-то другим. Для Михаила, Кирилла и Олега всё было именно так, они даже не знали, могут ли всё ещё причислять себя к Светлым. «Может, если мы исполним свою миссию, нас простят…» — с пустым лицом безо всякой интонации проговорил Михаил. Ему вторил Кирилл, повторив уже в который раз свою оправдательную мантру: «Мы сделали это ради выживания». Олег молчал, то ли не собираясь искать оправданий, то ли не имея их вовсе. Борис и Эдуард, в свою очередь, вкусили «запретный плод» ещё очень давно, а потому никаких эмоций или мыслей на этот счёт у них не было. Для Эдуарда мёртвый человек переставал быть человеком в момент смерти, становился только телом, которому глубоко плевать, что с ним сделают. Соответственно, «тело», в отличие от живого человека, совсем не зазорно пустить на мясо, но с оговоркой: только в том случае, если ситуация того действительно требует. У Бориса на этот счёт были почти такие же убеждения, с тем лишь отличием, что он и поохотиться на человека не против. И не всегда из-за голода. Наевшись досыта, все попадали тут же возле костра, уснув. После отдыха они засобирались дальше, ничего о произошедшем не сказав. Светлые стыдливо сложили кости Виктора в кучу и накрыли камнями (земля была слишком твёрдой для погребения), а Борис не забыл срезать пару кусков перед этим.
Шли день, а потом дорога наконец-то нашла свой конец. Наверное, каждый в группе невольно подумал: «Мы что, выполнили какое-то условие, чтобы выбраться из этой петли?» А широкая когда-то дорога распалась перед путниками на множество мелких дорожек и троп подобно реке, растекающейся в конце своём ручьями. Олега трясли, требуя сверить маршрут, а он только водил перед собой смятой местами рваной бумагой, которая когда-то была картой. От Георгия осталась только тень, он был бледный, ни взгляд, ни лицо его ничего не выражали, тело двигалось само собой. На время остановок его приходилось насильно усаживать, иначе он продолжал бессмысленно шагать куда-то вперёд. Кирилла постоянно трясло, он начал заикаться, а взгляд его бегал, ни на мгновение не останавливаясь. Борис более не менялся внешне, он по кусочку доедал то, что осталось от покойного их спутника. Михаил старательно прятал руки, укутывался в одежду так, что только лицо его и было видно. Эдуард, практически не изменившийся самого начала путешествия, решил вызвать священника на разговор с глазу на глаз. Пока остальные пытались добиться от Олега хоть чего-то, эти двое отошли в сторону.