— Внутрь твоего нового тела я запустил миниатюрных существ, лично мною выведенных. Сейчас они сплетают воедино мышцы, кости, нервы. Когда процесс будет завершён, ты более не будешь человеком, но станешь чем-то большим, мессией, сверхсуществом, — он отдышался несколько секунд, — пророком нового времени, если угодно.
Эдуарда снова прошиб приступ невыносимой боли, от которой он заорал изо всех сил. Казимир, оглушённый его воем, закрыл уши и пошатнулся. Сквозь свой же, пусть и изменившийся, голос несчастный пленник услышал: «Это надо поправить», — а далее последовала темнота. Он ничего не видел, ничего не чувствовал и ни о чём не думал, что в текущих обстоятельствах было для него высшим благом. Единственная мысль проскользнула в сознании Эдуарда: «Я что, всё-таки умер?» Она же вырвала его из сладкого забытья, стала вестником пробуждения. Казимира в помещении не было, тело продолжало гореть и выламываться изнутри. Эдуард хотел, но мог закричать или издать хотя бы какой-то звук. Наступившая тишина сделалась для него страшнее, чем когда-либо. Он осознал, что от полного погружения в пучины безумия и боли его отделял до этого один только искажённый крик, им же издаваемый. Только за него разум Эдуарда мог зацепиться, но теперь он лишился всяческой опоры и стремительно падал. Внутри постоянно ползали неизвестной формы существа, они кололи то и дело его чем-то вроде мелких ножек, щекотали изнутри длинными усами. Иногда было видно, как отвратительно вздувается, натянувшись, кожа, когда мелкие твари подбирались к жировой прослойке. Первое время Эдуард находился в безмолвном бреду, не всегда понимая, где заканчивается очередная галлюцинация и начинается реальность. Потом он начал замечать, как что-то новое и чужеродное втискивается в его голову, оттесняя его «я» ко всё более и более далёким уголкам сознания. Первым делом начинало таять его безразличие, из далёкого прошлого всплывали забытые воспоминания, которым ранее Эдуард не придавал никакого значения, считая всего лишь мусором. Он вспомнил родителей, хотя они оставили его в столь раннем возрасте, что даже их лица ему виделись размазанной кляксой. Ему стало одиноко и грустно, в груди поселилось совершенно новое для него чувство — боль утраты. Никогда бы Эдуард не подумал, что может кого-то любить, по кому-то искреннее скучать, а потому новых эмоций не признавал, пока не лишился способности что-либо в себе отрицать. Позже пришли уже более знакомые, но никогда не рассматриваемые Эдуардом в таком ракурсе ощущения. Это были беспомощность и покинутость. Он старался не думать о том, что питает глубокую обиду по отношению ко всему миру, так и не принявшему его, да только мысли эти так просто из головы не выкинуть. Слой за слоем нечто постороннее препарировало его личность, вскрывало и отметало её части так, словно чистило луковицу.
Прошло несколько дней, такой вывод Эдуард сделал из выявленной закономерности: существа внутри активны только какое-то время, после чего их движение прекращается. Промежутки, насколько он мог судить, были примерно равны, из чего можно сделать вывод, что половину суток они трудятся, а другую половину — отдыхают. В огромной противной туше он начал чувствовать отдельные части: левое плечо, ногу с той же стороны по колено, некоторую часть спины. Сначала он подумал, что её касается что-то холодное, но вскоре это ощущение пропало. Эдуард привык к боли, которая, в прочем, с каждым днём ослабевала, в конце концов став не сильно страшнее зуда. Через неделю, когда она и вовсе прекратилась, его навестил Казимир, выглядевший хуже обычного. Неизвестно, как ему удавалось оттягивать последствия проклятия заката до этого момента, но очевидно было, что метод его далеко не вечен. Он распорол один из швов на теле Эдуарда и трясущимися руками вынимал существ, внешний вид которых теперь открылся пленнику. Они напоминали угрей со множеством мелких конечностей (как он и предполагал), оканчивающихся ещё меньшими клешнями наподобие ножек у рака, с длинными усиками как у сколопендры, сегментированное, но мягкими и скользкими телами, чем-то напоминающими ещё и дождевых червей. Не отрываясь от процесса, Казимир заговорил: «У меня осталось мало времени, юноша. Не уверен, что смогу увидеть результаты собственных трудов, и это, знаешь ли, расстраивает. Если ты вдруг как-то можешь на это повлиять, то молю тебя, превращайся быстрее. Уж не знаю, можно ли повлиять на процесс становления гусеницы бабочкой…» Эдуард физически не мог ответить, так что просто пристально смотрел на Казимира. Последний закончил со своими делами, поправил некоторые из швов, нанёс на них пахучую вязкую мазь и вышел. Эдуард ждал, пока он придёт вновь, но этого не произошло ни на следующий день, ни далее на протяжении ещё трёх суток. За всё это время ему не довелось почувствовать ни голода, ни жажды, ни усталости, одно только одиночество было ему напоминанием о том, что он до сих пор жив. «Не уверен, правда, что это можно назвать жизнью», — думал Эдуард. И действительно, вот он уже не одну, предположительно, неделю существует в теле, которое по всем законам банальной логики должно быть мёртвым. Он даже не дышал, но всё ещё продолжал мыслить и что-то чувствовать. Временами ему казалось, будто это — его персональный ад, расплата за все совершённые злодеяния, и когда приходили эти навязчивые мысли, ему хотелось провалиться сквозь землю. О том, что такое стыд и раскаяние, Эдуард ранее только слышал, но сам никогда ничего подобного за собой не замечал или не хотел замечать. Теперь он неизменно вспоминал всех тех, кто умер по его вине, будь то голодная смерть из-за его кражи, либо личная расправа. Отныне ему стало жаль людей, а в первую очередь — себя самого. Давно растворилось его циничное отношение к жизни, его место заняла бесконечная рефлексия по поводу и без. В чём-то Казимир был прав, он действительно менялся, не только физически. Чем дальше изменения заходили, тем меньше Эдуард видел себя Эдуардом, и всё больше кем-то другим. Более он не знал достоверно, кем является на самом деле.