Голем не сразу понял, что женщина, спешащая в его сторону, обращается к нему. Он обнаружил себя под одиноким деревом среди зелёного залитого солнцем поля. В голову пришло слово, смысл которого был забыт: «Ангелина», — только через минуту ему удалось вспомнить, что это человеческое имя. Так звали женщину, на бегу кричащую ему: «Эд!» Эти крики заставляют его тело двигаться само собой. Он поднимается, идёт ей навстречу, они долго обнимаются. Объятия тёплые, приятные, хочется, чтобы они продолжались вечно. Ангелина зовёт его в дом, Эдуард следует за ней, на ходу вытряхивая из головы странный кошмар, что привиделся ему под деревом, они вместе возвращаются к небольшому ухоженному домику. Внутри уютно, пахнет свежим хлебом и щами, всё только из печи, за внушительным столом собрались люди. Они разговаривают между собой, Эдуард узнаёт их лица и удивляется тому, что задумался об этом. Вот Георгий с запалом рассказывает Кириллу историю о похождениях славных героев, спасающих мир; он собирается написать поэму. А вот Борис, сидящий рядом, смеётся над историей и подшучивает над рассказчиком беззлобно. Рядом Богдан толкает локтем Олега и указывает на происходящую сцену, они обмениваются парой фраз и улыбаясь выходят из-за стола покурить. Михаил стоит в сторонке, задумчиво куря трубку. Он смотрит в окно, за которым играется с деревянным мечом маленький мальчик, Витя. Мама Эдуарда накрывает на стол, в дом входит отец, отряхиваясь от щепы, налипшей на одежду. Мать на него ругается, а он извиняется, смеётся и садится к столу. За ним возвращаются Богдан с Олегом, они привели Витю. Все обедают вместе, атмосфера за столом тёплая, семейная. Эдуард чувствует себя самым счастливым человеком в мире, отец говорит ему: «Тебя там друзья твои спрашивали, сходи в центр после обеда». И Эдуард идёт, даже бежит, ему не терпится увидеть ребят. В центре деревни уже собралась толпа, какой он и сам не ожидал, все они ждали его. Подходя ближе и невольно заглядывая собравшимся в лица, он вдруг думает, сам не понимая, откуда такая мысль пришла ему в голову: «Я же всех их убил».
Наваждение пропало. Голем пошёл наверх, теряясь в догадках касательно того, что с ним только что произошло. Быстро выяснилась свзяь с явлением, название которому дано было лично им: «Архитьма», — так он назвал «темноту в темноте». Не то, чтобы это было сильно важным, просто в процессе обучения Голем заимел тягу к классификации и наименованию всего, что открывает. С тех пор видения случались с ним регулярно, стоило ему подольше задержаться в «архитьме», а становились они всё более и более реальными. В какой-то степени они ему нравились, но Голем старался всё же не слишком отдаваться иллюзиям. У него ещё была работа, с которой нужно покончить. День ото дня он трудился над загадкой мирового цикла света и тьмы, а также пытался осознать в нём своё место. Он думал: «Если всё вокруг подчиняется этому правилу, а я — часть окружающего меня мира, то и для меня в нём должна быть какая-то роль. Не может быть так, чтобы её не было». Длительные поиски ни к чему не приводили. Испробовав, как ему казалось, все возможные подходы к проблеме, Голему пришлось взглянуть на неё с по-другому: «Тот человек считал, что я спаситель, но что, если на деле я — яд для мира?». Это имело смысл, было вполне логично и многое объясняло. Например, тот факт, что объективные законы реальности на него почему-то не распространяются. Свои мысли Голем кропотливо записывал, надеясь, что записи эти помогут разобраться во всём если не ему, то тому, кто их однажды обнаружит. «Сколько я здесь уже нахожусь? — задумался он в один день. — Наверное, годы, если не десятилетия. Так почему же эпоха тьмы всё не прекращается, неужели Казимир ошибся? А может, это я делаю что-то не так…» Голем начал ворошить свою спутанную память, среди множества (сколько ни один из живущих не может накопить и за жизнь) воспоминаний он нашёл диалог того, кто его создал, с тем, кем он был раньше; себя он более не ассоциировал с кем-то одним, воспринимая скорее как некоторое подобие разумного роя, коллективного сознания, синергии множества душ. Ему вспомнилась деталь, которая могла быть ключом: Казимир говорил об изменении целого мира, не только того, кто стал Големом. К сожалению, он так и не раскрыл своих планов до конца, не поведал, как собирается это сделать. В погоне за конспектированием накопленных знаний он совершенно забыл записать главное. Голем осознал, что в своём стремлении к познанию совершенно забыл о цели, к которой должен был стремиться. Ему стало горько, он подумал: «Я провалился и уже никак не смогу этого изменить. Время назад не отмотаешь», — и вместе с этой мыслью начали расти в нём семена прозрения. Голем ещё не понимал этого, но всем существом своим ощущал, что именно эта нить способна привести его к желанному ответу, самому важному. Усилием воли он заставил себя пренебречь основами, посмотреть на всё шире. Внимание своё он сместил с цикла всего сущего на само время, год за годом постигая его в здании, которое эта сила никак не могла разрушить. Долговечность этого строения заставляла Голема чувствовать с дворцом некую связь, что нельзя было выразить никакими словами. А может, ему проста пока ещё не были известны подходящие.