И все бы ничего, но внутри Хюгге Попадамса проснулось то, чего он никак от себя не ожидал: желание сказать «да», поддаться порыву и повторить то, что обещал себе никогда не повторять, пускай и в любой другой форме. Это желание вернуться к работе гложило его, отгрызало половину души, а вторую половину обгладывала совесть, никак не ожидавшая таких мыслей и желаний.
Краем уха Попадамс слышал фантомную мелодию, словно саму по себе летавшую с клавиш. Только четыре протяжные ноты в мрачной тональности: та-та-там-там…
– Без тебя все идет куда медленней, – признался Кэйзер, не сводя взгляд с залитым восходящим, по-детски желтым солнцем горных пиков. – Мы бы уже давно решили половину проблем…
– Кэйзер, – Хюгге смотрел прямо на пианино, не поворачивая головы к мэру. – Зачем тебе все это? Неужели…
– Затем, – понизил голос мэр Хмельхольма, – что только тогда все перестанут сравнивать меня и его, перестанут автоматически привязывать его имя к моему, его заслуги к моим – я не мой дед, Хюгге, я не Анимус, я лучше его. И есть только один способ доказать это так, чтобы все наконец поняли после стольких лет.
Попадамс вздохнул – про себя – и вспомнил времена, которые спазмом сдавливали его мозг, но при этом отдавали такой приторной ностальгией и намеками на парадоксальное счастье, что Хюгге подергивало, как намагниченного. А ведь и тогда Кэйзер говорил то же самое, просто вектор, по которому мэр шел к единственной желанной цели, был слегка иной – другие, но такие же ужасные средства, те же последствия.
Хюгге Попадамс хотел вспомнить об этом, даже рот открыл, но замолчал. Окутанный изломанными тенями силуэт мэра отталкивал мысли с такой силой, что те шарахались прочь.
– Я вновь хочу сделать тебя своим адмиралом, Хюгге, напомню еще раз, – Кэйзер, пошевелив механическими пальцами, наконец повернулся к собеседнику лицом. Блеснули золотистые эполеты на темно-синем мундире. – Подумай над этим предложением. Поверь, есть люди, которые… в грядущей ситуации убили бы за такой титул.
Седая бровь Попадамса кривыми пируэтом взмыла вверх – вот это уже ему совершенно точно начинало не нравиться. К тому же, бедная его племянница…
– Но мы делаем то же, что и тогда! Кэйзер, ты ведь понимаешь, что это ужасно.
– Но тогда тебе нравилось.
– Тогда я этого не осознавал! Да и никто из нас не осознавал – ты ведь сам прекрасно знаешь, что только видя последствия, понимаешь, что натворил. Будто поднимаешься надо всем, взлетаешь, и наконец-то можешь разглядеть те мелкие, белоснежные кости…
Попадамса передернуло. Его вялая, полу-иссохшая бородка пошла рябью.
Кэйзер, наоборот, лишь улыбнулся.
– Взлетаешь… отлично сказано, Хюгге. По-моему, это уже похоже на согласие.
– Нет! – руки Попадамса дернулись, собравшись подняться, но передумали. – Мне нужно подумать. Определенно точно нужно подумать.
– Подумай, – мэр махнул механический рукой и сел на стул около пианино. – Кстати, твоя племянница… мне рассказали, что она нашлась. У нас на кухне.
Хюгге ушам не поверил – думал, что Прасфора погибла. Руки задрожали сильнее. Нестабильность, что же он теперь ей скажет…
Кэйзер прочитал вопрос в его глазах и ответил:
– В глубине подземные ходы сплетаются, ведя и вниз, и вверх. Считай, что ей повезло. Но… ты ведь знаешь, что это значит?
Мэр сыграл пару нот.
– Тебе придется избавиться от нее. Она знает – она видела. И не упрекай меня в жестокости – ты прекрасно понимаешь, чем чреваты даже самые небольшие ошибки, когда все готово.
– Кэйзер, ты просишь меня… убить собственную племянницу? – Хюгге обмяк, хотел сесть, но вместо этого просто оперся о стену.
– Пусть это будут семейные разборки. Думай, Хюгге – потому что если этого не сделаешь ты, это сделаю я. Случись все чуть раньше, хотя бы до того, как мы пленили дракониху… я бы закрыл глаза. Теперь не могу.
Мэр положил механическую руку на пианино и отыграл четыре злополучные, четыре исключительно свои ноты: та-та-там-там…
Хюгге опять дернулся. В последнее время он напоминал слабо раскачанный маятник, ударяющийся о стены коробки и не находящий места для дальнейшего разгона, хотя движения задумал грандиозные – де-факто получалась просто безумная чахоточная судорога.
И почему никогда нельзя обойтись без выбора?
Попадамсу хотелось, чтобы решение просто нашлось само собой, потому что старика рвало изнутри, разделяло на две пропорциональные части: может, черную и белую, может – светящуюся и поблекшую, а может и вовсе на две идентичные, кто же разберет, посмотреть невозможно. Но части эти боролись, бросались друг на друга, ведь каждая из них негодовала от присутствия другой, а Хюгге – просто наблюдающий за этой схваткой и пока ничего не могущий сделать – удивлялся тому, что одной из этих частей вообще нашлось место в его душе. Но факт оставался фактом, желание вцепилось в пережитый ужас, и этот клубок хитросплетений катился по тропам сознания старого Хюгге, оставляя там неизлечимые, белые – а может и черные, а может и светящиеся, а может и поблекшие – следы, подтеки краски сознания.