А тут еще эти новости про Прасфору… нет, он не мог, правда не мог такое сделать – наверное, не простил бы себя, хотя, как знать. Приходится жертвовать – как тогда, много лет назад. Но пожертвовать племянницей… все равно, что вернуться в лохматую древность, когда на алтарях приносили человеческие жертвы.
Но, с другой стороны, есть шанс все решить без лишних проблем… есть ведь?
– Я подумаю, – шепнул Попадамс. – Я правда подумаю.
Когда тот ушел, шатаясь и врезаясь в углы, Кэйзер отыграл еще несколько нот и, подождав, направился к магическим платформам, гася за собой свет – темнота начинала обволакивать сознание, успокаивать мысли.
Мэр шагнул на платформу, дернул рычаг – задребезжали шестеренки. Мысли текли кисельной рекой, выплескивающейся за свои молочные берега…
И тут кто-то будто бросил в нее камень.
Кэйзер сам не понял, как услышал удар ботинка о платформу, чье-то присутствие прямо за спиной. Мэр резко повернулся – звук сменился ударом металла о металл.
За спиной стоял один из рабочих – тех, что копошились внизу, на невообразимой глубине, – с ножом в руке. Нож только что ударился о металлическую руку Кэйзера, и не повернись тот вовремя – вошел бы куда надо.
Рабочий ошарашенно таращился на мэра, не в состоянии резко придумать плана «б». Только сказал:
– Так нельзя. Она говорила…
Закончить не смог, ведь Кэйзер схватил его металлической рукой за горло сжав сильно, но так, чтобы рабочий еще дышал. Нож выпал из рук и со звоном ударился о камень спускающейся платформы.
– Нет, – проговорил мэр. – Я не позволю, не сейчас. Никому не позволю – знаю ведь, что ты не один, так?
В ответе Кэйзер не нуждался – видел в потерянных лазах рабочего.
Мэр сжал механическую руку с полной силой. Отпустил рабочего, замертво свалившегося на платформу, уже опустившуюся на нижний ярус горы.
Кэйзер направился совсем не туда, куда собирался изначально – планы резко изменились.
Прасфора еще никогда так не радовалась свету магических ламп, пускай слишком ярких и дурманяще-желтых, будто создающих настолько сладостный уют, что тошнить хочется – чересчур уж приторно.
Тедди отвел девушку в большие обеденные залы, куда, при желании, могли влезть все горожане, даже из равнинного Хмельхольма – по крайней мере такое ощущение складывалось благодаря удачному расположению длинных скамей и правильной игре света. Сейчас в обеденном зале не было никого, и эта пустота, видимо, еще сильнее расширяло пространство – тишина висела такая, как ни странно, звонкая, что удары ложкой о глиняную тарелку с картофельным супом казались звоном огромного гонга. Прасфору это слегка смущало, и каждый раз, когда ложка ударялась о тарелку, девушка замирала.
Суп был… вполне себе ничего, только в «Ногах из глины» его обычно подавали в буханке круглого ржаного хлеба, а не в тарелке. Не то чтобы в Прасфоре проснулся внутренний снобизм, который даже со стенок ее сознания с трудом можно было наскрести на маленький пузырек – просто девушка всегда, уже автоматически, оценивала блюда. Когда мечтаешь готовить на кухне, но не можешь там находиться чисто физически, приходиться выкручиваться и проламывать иные пути, тренироваться на… вкусе.
Первое время, когда они только пришли в зал, Тедди-Теодор молчал, как выкопанный из могилы мертвец – в принципе, его непонимающие глаза и напоминали неживые, словно отсутствующие.
Ела Прасфора с аппетитом, но с большой неохотой – просто стеснялось, что все так громко, и что она наверняка ест слишком быстро, и выхлебывает суп с ужасным звуком, и вообще, пора остановиться, со стороны она выглядит хуже обычного… металлический рой опять жужжал в голове.
Девушка отложила ложку – еще и по той причине, что, в конце-то концов, хватит жрать, ты и так скоро будешь шире зеркала – ну, может и не шире, но ты точно не самый красивый человек во всех семи городах. Вот это – факт, так что будь любезна, знай меру.
– Так что ты знаешь о грифонах? – вновь спросила она.
Тедди, словно выпивший то, что в его возрасте обычно не пьют, медленно поднял голову, собираясь с мыслями. Прасфора очень даже могла его понять – она бы тоже не особо рассказывала обо всем направо и налево незнакомой – и не самой красивой! – девушке, которая непонятно как ворвалась на кухню и разгромила все, а убирать потом это далеко не ей.