Кэйзер размерено зашагал в главный зал горного Хмельхольма. Он знал-то, почему против его слов сложно что либо возразить: он знал настоящую силу власти, умел пользоваться ей, не растачивая – она, вопреки предрассудкам многих, вполне себе иссекаемый ресурс, и чем больше на нее наседаешь, напоминаешь другим, что она у тебя есть – тем меньше ее остается. Она утекает тонкой строкой, вместо того чтобы разбиваться волной и заострять прибрежные камни.
Кэйзер вышел в главный зал, очутившись под натиском гигантских арочных сводов и колонн – горный Хмельхольм всегда давил и нагнетал, казалось, что сам становишься свинцовым, а ноги немеют – но мэр научился не чувствовать этого давления, просто потому что… сам точно так же научился давить на людей.
Кэйзер сел на пьедестал около неработающего первого в семи городах голема Анимуса. По изогнутой лестнице суетно носились туда-сюда люди, но мэр обращал внимание лишь на их мундиры, которые так упорно заставлял носить – нужно было выдержать марку во всем, иначе они опять не поймут и не признают…
Кэйзер обвел взглядом арочные своды с барельефами-грифонами и еле-заметно ухмыльнулся – если смотреть на зал глазами Кэйзера, то он будет казаться размытым, словно ускользающим куда-то в другое время, в прошлое, испещренное слабым солнечным светом, а воздух постепенно наполнится смехом бородатого старика.
Кэйзер сжал механическую руку. Нет, у него есть власть – власть сделать так, чтобы его принимали за него, а не за… дедушку.
Мэр потряс головой, чтобы избавиться от нахлынувших мысли и воспоминаний, этого гипнотического и вязкого варева, мешавшего сосредоточиться – как-нибудь потом, но не сейчас.
На лестнице раздались шаги городского алхимика. Кэйзер давно научился узнавать их, потому что грузные и тяжелые шаги круглого Инкубуса, казалось, пробивали пол и оставляли в нем дыры, которые заделать невозможно. Все равно, что гора встала бы и пошла.
– Барбарио, – позвал Кэйзер, когда тот спустился и пронесся мимо. Алхимик вздрогнул и схватился за живот.
– Кэйзер! Зачем же ты так меня пугаешь, – Инкубуса поглядел на голема Анимуса, потом на мэра. Повторив процедуру несколько раз, он наконец сказал: – Опять?
– Я просто ждал тебя.
– Ну да, конечно, именно этим ты и занимаешься именно в этом конкретном месте, – фыркнул алхимик. – Чем больше ты будешь об этом думать, чем больше загонишь себя туда, где уже нет никакого выхода. Хотя не мне тебя учить, я тут вообще птица подневольная.
– Вот именно, – Кэйзер встал. – Тем более, эти мысли помогают мне двигаться вперед. Как магическое топливо.
– Да ты и без этого прекрасно справляешься, – когда Барбарио ерничал, у него разноцветные зрачки словно крутились. – Кстати, говоря о топливе… Все готово! Ну, оно могло быть и лучше – ну ты же меня торопишь…
– Я не могу, – голос мэра по чудному заскрипел, – они все равно словно видят его на моем месте, будто бы я – просто новая маска моего деда.
Они шли в сторону кладбища големов.
– Слушай, ну ты конечно любишь надумать проблем, – откашлялся алхимик, гремя колбочками. – Если честно, им, по-моему, без разницы. Люди просто видят… м… мэра, вот и все. Это такая, если хочешь по-умному, универсальная сущность с множеством личин. Достаточно хорошая метафора?
– Для них эта личина всегда одна, Барбарио.
– Ладно-ладно, как скажешь!
Барбарио Инкубус, конечно, понимал, что Кэйзер не то чтобы ошибается – горожане до сих пор болели создателем первого голема, а потому о Кэйзере всегда говорили как о внуке Анимуса, а не как о Кэйзере. Он словно бы терялся, заменялся бесплотным призраком, сквозь которого видны толщи прошлого, где яркой звездой в небесах над жаркой пустыней горит Анимус, великолепный изобретатель и гордость Хмельхольма.
– Иногда мне кажется, – говорил Кэйзер в те моменты, когда мыслям становилось тесно в голове, и они фаршем из мясорубки лезли наружу, – что меня просто не существует, потому что никто не хочет, чтобы это был я – они хотят видеть на моем месте Анимуса, и успешно это делают. А я… растворяюсь, словно выпадаю в осадок и затмеваюсь дедушкой….
Все это гложило Кэйзера долгие годы, и вся его жизнь, по крайней мере пока, стремилась лишь к одному – доказать, что не нужно сравнивать его с дедом, он не хуже него, он тоже чего-то стоит, и стоит многого. Кэйзеру не просто хотелось, а необходимо было перестать быть тенью, обрести плоть и кровь и засиять своим светом, а не отблесками того, что оставил дедушка.