– Ты же себя прикончишь, – промямлил Испражненц с ровно противоположной уверенностью – что сейчас прикончат его.
Альвио промолчал. Только прищурился, нащупав магические нити, и… будто обжегся.
В лицо Фюззеля прилетела пара глиняных горшков, валяющихся в кладовой как попало. Хозяин «Рваных крыльев дракона» то ли хлюпнув, то ли свистнув, то ли хрюкнув, отрубился.
Драконолог открыл глаза и тут же сплюнул остатки карамели, закашлявшись.
– Ну что же, – пробубнил он, кашляя. – Превращусь в пыль – собери меня веничком, ладно?
– Альиво… – прошептала Прасфора. – Альиво, я…
Колючая паника перед кухней вновь сковала ее – не так сильно, как обычно, просто на сознание наложился пульсирующий замок. Девушка уже не могла ничего говорить, апеллировала только несвязными звуками.
Драконолог, не нуждающийся в дальнейших объяснениях, просто схватил Прасфору за руку и вытащил прочь из кладовой.
Та глубоко задышала, когда они отошли на почтительно расстояние.
– Альиво, – повторила она. – Ты мог… ты же мог убить себя! Ты…
Она начинала злиться – сама не понимала, почему.
– Ну, пока я еще здесь, – улыбнулся он. – И нам надо срочно убираться отсюда. Все расскажу потом… и что бы не сказал тебе Фюззель, не слушай его.
Он замолчал и вдруг вскрикнул.
– Прасфора! У тебя щеки исцарапанные и глаза краснющие… это он?
– Нет, Альиво, это… – она замялась. – Расскажу потом. Сейчас…
– Что случилось? – перебил драконолог.
– Случилось, – всхлипнула она, сглотнув. – Альвио, они убили грифонов. Они убили их всех.
С этими словами она протянула тетрадь, которая чуть не грохнулась на пол – драконолог успел ее подхватить.
– Погоди, что? – на втором слове голос его окутал все предоставленное пространство.
– Ты искал, куда ушли грифоны. И я нашла их черепа, так много черепов в темноте… они убили их всех, всех до одного.
Альвио молча шевелил губами – то ли не знал, что сказать, то ли слова сами по себе прибывали в шоке, никак не решаясь зазвучать.
– Но… что… ты хочешь сказать, что мы сами уничтожили целый вид?! Но откуда… – тут он словно дал себе ментальную пощечину, продолжив: – Так, нет, нет, это сейчас не важно. Разберемся потом, я съезжу в горы еще раз и все выясню. Сейчас мы приведем тебя в порядок и вернемся домой…
Прасфора будто не услышала его – подняла карие глаза, мерцавшие бронзовым блеском, и оттянула ворот свитера:
– Домой… мы просто не можем, Альвио. Нас ждет война.
Драконолог мотнул головой.
– Что? Война? Так, Прасфора, все потом, сейчас… – очнувшийся Фюззель уже застонал. – Бежим отсюда! На поезд…
Девушка двинулась было с места, но тут замерла как вкопанная. Вспомнила о Тедди, который мог случайно наткнуться на этого идиота Испражненца, довериться ему и…
– Нет, – вдруг остановилась Прасфора. – Сначала мы пойдем на кухню.
Сложно позавидовать Хюгге Попадамсу, который места себе не находил – и ладно, если бы то было просто образное выражение, тут все просто, но это происходило с ним буквально. Он походил по комнате, посидел, посмотрел в окно, прилег на спину, уткнулся лицом в подушку, вышел, прошелся по лестнице, вернулся и повторил все снова. Нигде он не задерживался больше, чем на пару минут, что-то словно жалило изнутри, заставляя безмолвно ойкать, вставать и переходить на новое место, но и там ядовитые укусы сознания – а, может, даже совести – настигали его.
Внутри все еще бушевало непонимание, особенно после разговора с Прасфорой – Хюгге давно не приходилось с таким трудом делать выбор, он так отвык от борьбы с самим собой, что уже и позабыл, каково это. Теперь же, когда необходимость решения вернулась, Попадамсу иногда хотелось оказаться где-то не здесь и, желательно, не сейчас— лишь бы все решилось само собой, без его участия.
Он дошел до кладбища големов. Прикинул, что произошло бы, если бы они сделали кладбище грифонов – смог бы он просто так прийти туда? Старика передернуло.
Ошибки молодости, которые он всегда считал таковыми, уже не казались и ошибками вовсе – так, оступками, седлаными по глупости. Но теперь, уж столько лет прошло, и он точно, совершенно точно – так убеждал себя Попадамс – вырос, больше не наделает глупостей, даже если вернется к делам былых лет.
Големы не успокаивали – уже не казались столь безмолвными. Скрежетали механическими конечностями, живые вновь, живые против воли, хотя, впрочем, никогда не жившие по-настоящему – ни тогда, ни сейчас. Рубины в головах, телах и конечностях слабо светились в приглушенной иллюминации кладбища.