Белобородый седой старик стоит у огромного глиняного истукана, смотря на него разочарованными глазами. В руке он сжимает помятые чертежи. В огромный зал, освещенный магическими люстрами – тогда очень модными – входит юноша.
– Они восхищаются тобой, дедушка, – улыбается молодой Кэйзер. – Даже в других городах.
– Как обычно, слишком рано, – вздыхает старик. – Я до сих пор не знаю, как вдохнуть в него жизнь. А без этого…
– Но разве он должен быть живым? – удивляется юноша.
Анимус смотрит на него бесконечно глубокими глазами, где океанами плещется доброта, смешанная с грустью.
– Вовсе нет. Но все будут думать о нем, как о живом. О всех них, Кэйзер, – старик посмотрел на руку внуку. – Твоя рука…
Юноша махнул свободной рукой.
– Пустяки, просто сломал. Я что-нибудь придумаю, – улыбается он. – Я же твой внук.
Старик смеется весенней трелью бубенцов – смех, который тяжело выкинуть из головы при всем желании.
– Обязательно придумаешь, и много чего, – он задумывается. – А уж если станешь мэром… знаешь, власть – прекрасный инструмент для чего угодно, но никогда не цель.
– У меня она будет?
– Я уверен.
– А почему ты никогда не хотел стать мэром, дедушка?
– Мне этого не нужно, – он снова улыбается. – У меня есть идеи, и их хватает. По крайней мере, они у меня всегда были, но сейчас… Не знаю, что и поделать.
Они вдовеем смотрят на первого в семи городах голема, стоящего мертвецом без намека на подобие жизни. Молчание нарушает Анимус:
– У меня есть одна идея, Кэйзер, как сделать его живым. Как сделать так, чтобы Чудо заработало. Тогда все их восхищения перестанут быть пустыми возгласами.
Старик вновь смеется, но в этот раз в его весенний голос кто-то словно пускает зимний сквозняк, печальное завывание вьюги.
– И как же? Что это за мысль?
Неожиданно, Анимус обнимает Кэйзера.
– Ты узнаешь, когда я решусь, – шепчет старик. – Но пообещай мне, что не будешь плакать.
– Я взрослый, дедушка. Не буду, – минуту помолчав, юноша добавляет: – А почему я должен?
Вместо того, чтобы ответить, Анимус крепче сжимает объятья.
И вот свет снова замирает, вспыхивает чернотой изнанки и медленно ползет обратно, словно разливаясь водами реки памяти, которые так часто хотят стать потоками забвения – а потом вода обращается белоснежным песком, который стирает тонкие, сотканные из шелка воспоминаний картинки, и возвращает к реальности, где железная хватка настоящего смыкает свои стальные челюсти.
Кэйзер открыл глаза. Посмотрел на механическую руку – про себя ухмыльнулся, как же все-таки забавно совпало. Сломанная рука тогда, в молодости, и механическая теперь, но совсем по другой причине.
Сзади инженер пытался очень деликатно намекнуть, что пора идти.
– Господин мэр… – протянул он, словно приманивая сокола голой рукой, которую тот запросто мог цапнуть.
Кэйзер сжал и разжал механическую руку, развернулся и прошептал:
– Дедушка…
Посмотрел на своды пещеры, промолчал и добавил:
– Властью, данной мне, – он сжал механическую руку в кулак. – Сегодня Хмельхольм увидит войну.
Глава 6. Хмельхольм почти не виден
Я пытаюсь спасти, удержать небо
Ломая хрупкие плечи,
Подставляя хрупкие плечи…
Рок-опера «Икар»
У Кэйзера было два ворона.
Две огромные, черные, словно впитывающие в себя свет птицы с блестящими глазами – не хищными, не жестокими, а по-своему сосредоточенными. Птицы сидели в клетках, как декоративные животные, и лишь иногда взмывали под потолки горного Хмельхольма, еще реже – в небо.
Каждый полет становился для них отдельной радостью, событием, доводящим до экстаза – и сейчас один из них, выпущенный мэром, рассекал воздух, врезаясь в потоки наступающего густого тумана, и нес вести – к лапке был примотан свернутый трубочкой лист бумаги.
Почтовая служба всех семи городов слыла самой обычной, так сказать, сугубо человеческой – коробки с письмами и посылками грузились на корабли и медленно расползались меж городами по морю и рекам. И не то что бы никто никогда не обращал внимания на птичьи способности – конечно, все пробовали, но как-то не заладилось. Чайки торгового Златногорска оказались слишком наглыми, голуби Хрусталии пребывали словно в иной реальности, вообще не ориентируясь в пространстве, а вот вороны столицы, Сердца Мира и Хмельхольма при должной тренировке с задачей справлялись. Поэтому их и стали использовать для доставки срочных посланий, но вороны Кэйзера своими размерами внушали ужас, еще раз подчеркивая срочность и важность оправлений – и вот сейчас, тот ворон, что снижался над покрытыми вечным туманом черепичными крышам столицы семи городов, Сердца Мира, нес важные новости.