– Одно дело затевать, – возразил Хранитель Философского Камня. – Другое дело – собственно делать. И ведь это внук гениального Анимуса…
На Хмельхольм всегда приходилось обращать огромное внимание, читать новости местной газеты с пристрастием, видя даже то, что пыталось спрятаться от глаз между строк – и все бы ничего, город как город, такой как и другие шесть, со своими красотами, пороками, тайнами, людьми и интригами, но вот только Кэйзер… Мэр всегда пытался найти точки, события и поводы, оттолкнувшись от которых можно было смело не просто показать всем остальным кулак, а громогласно ударить этим самым кулаком по шести остальным головам. Супримус видел и знал, конечно же, что это не просто забава, но и выгоды в этом никакой быть не может. Триумвир понимал, что Кэйзеру нужен повод, конфликт.
Только тайной за такой непрошибаемой дверью, что представить сложно, оставался вопрос – зачем все, ради чего?
Мэр Хмельхольма никогда не переходил к действиям, но не трусил – это было не в его стиле, о чем Супримус тоже, безусловно, знал, – просто не мог нащупать подходящий момент, или же не был готов, что-то у него не получалось. Седой Триумвир пытался понять, что же конкретно не удавалось Кэйзеру, но суть вопроса ускользала, словно намазанная мылом, как только член Правительства наконец-то касался нужного потока мыслей. А потому на редких, но важных встречах с мэрами всех семи городов, внимательнее всего Супримус наблюдал за Кэйзером, но разгадать того было все равно, что постигнуть все секреты магии – невозможно. По крайней мере, сейчас.
После историй с грифонами Триумвир все чаще возвращался к мыслям о Кэйзере, который ради чего-то – может, и сам того не осознавая, – истребил целый вид.
Теперь все сошлось. Война – такое безрассудство. И, главное, какими средствами?
Они никогда не воевали. Незачем, города – не страны, все жили друг засечет друга, были артериями одного организма, конкуренции хватало в рамках товарооборота. Мир, которым, фигурально выражаясь, рулил Супримус, был миром денег и финансовых отношений – а чего еще ждать, когда философами называют золотые монеты? Вся мудрость крутилась вокруг Философского Камня, так своевременного созданного Фустом, бесконечно ворчливым алхимиком прибрежного города Златногорска. Воевать было просто не из-за чего и не зачем – себе дороже. Сплошь убытки, а убытки не любил никто.
– Супримус, – дрожащий голос Златочрева вернул Триумвира к реальности. – Я, кажется, знаю, что это…
Смотритель Философского Камня крутил в руках белое нечто, приложенное к письму.
– Что же?
– Это очень плохо…
– Ты можешь просто сказать, что это такое?
– Я не… уверен, – сглотнул Хранитель Философского Камня. – Но это… нет, я не хочу говорить так. Нам срочно нужно к казначею. Срочно.
Златочрев создавал впечатление сумбурного, рассеянного и ленивого человека, но когда как каменная плита на голову сваливалась серьезная проблема, он менялся – из мягкого податливого метала превращался в острый, заточенный и преследующий лишь одну цель клинок.
Супримус кивнул.
Спускались на нижний этаж они на магической платформе, потому что Златочрев теперь не мог лестниц, они стояли на первом месте в его персональном списке вселенского зла.
– Война… – пробубнил Хранитель Философского Камня. – И что он может натворить? Чем ему воевать?
– Не представляю, – нахмурился Супримус.
– Он далеко не дурак, чтобы присылать вот такие послания и вот такие вещи просто так, – Златочрев потряс белым нечто.
– Он гений, Златочрев, как и его дед. Но только мыслит… не туда.
– Значит дурак.
– Нет, просто причина… тут все дело в причине.
Хотел бы Супримус ответить подробней – да вот только не мог при всем желании.
Платформа остановилось, и два Триумвира вышли в нижний зал. Здесь кончалась огромная стеклянная труба в центре Башни, и здесь, на ее дне, собирались сотни и сотни золотых монет, еще на вершине бывших отшлифованными камнями, простой горной породой. Из огромной кучи они постепенно опадали вниз и там, двигаясь на конвейерных лентах, работающих благодаря магии, исчезали в подвальных помещениях.
Около этой трубы, за столом, заваленным бумагами, сидел казначей.
Казначей, к слову, был драконом.
Небольшой и будто бы кругленький, с атрофированными крыльями и маленькими – но зато способными держать карандаш – передними лапками. Среди своих сородичей он считался бы скорее недоразвитым, но, видимо, природа направила всю энергию его личной эволюции в мозг, а потому казначей не лежал в пещере на горе сокровищ, или среди горных пород, а сидел здесь, за столом, с очочками спущенными… и не скажешь, что на нос, а на морду. Сидел, изучая и исписывая бумаги, и посматривал на падающие монеты – его фотографический взгляд, как у всех других крылатых рептилий, сохранял картинку с мелочами до деталей. Было бы просто странно, если бы существа, так любившие свои драгоценности, не запоминали их количество – с точностью до монетки.