Но искрам идей и положено зажигаться спонтанно, от самых неожиданных спичек. Искра вспыхнула, стала полупрозрачной мыслью, осенившей Альиво – он сам не понял, успел ее ухватить или нет, потому что на мгновение провалился в сон.
Очнулся, подумав, что прошел целый час. Оказалось, как и обычно, всего минута – тогда призрачная мысль вернулась в голову.
– А почему бы инет, – пробубнил драконолог, беря в руки пыльную сложенную газету. – А почему бы и нет…
Фюззель готов был рвать и метать, но помалкивал, хлебая теплое пиво, сидел за длинным дубовым столом в, как он понял, общем обеденном зале, где кругом сновали люди: какие-то другие люди помимо него.
Испражненц сделал еще глоток теплого пива – нестабильность подери, они всегда тут пьют эту теплую гадость! – и сморщился так, что даже заслезились глаза. Яркий пример того, что можно продолжать колоться, но преспокойно есть кактус – Фюззель вообще всем своим существом, которое благодаря обширной фигуре увеличивалось вдвое, воплощал принцип «дают – бери, бьют – беги».
Пока бить не собирались, и он сидел тихо-мирно. Но внутри бушевал адский циклон. Причиной такой душевной непогоды стало вот что:
В очередной раз, пересиливая себя и морщась, как кувшин с прокисшим молоком (даже комочки на лице появились), Фюззель наткнулся на инженера. Тот начал воодушевленно объяснять Испражненцу что-то – сначала самозванный император не обращал внимания, но потом осознал сказанное, и…
– Я повторяю в десятый раз, – рвал и метал Фюззель – Это я не надену. Что это вообще такое?!
Бедный инженер понять не мог, что вызвало такую реакцию господина в мундире, который сидел на нем, как жилет на тыкве – узко, нелепо и не к месту. Его, инженера, всего лишь попросили провести небольшой инструктаж – а теперь приходиться вытирать слюну, больше похожую на зловонную слизь, с лица.
Инженер вытер капли со лба.
– Мы еще не придумали этому название, но господин Кэйзер сказал, что этим обязательно должны уметь пользоваться все те, кто будут… там. Это все ради безопасности.
Испражненц покрутил в руках так разозлившее его приспособление – большой кусок ткани, нитками привязанный к поясу, из которого торчала еще куча непонятных лесок и веревок.
– И это, – он потряс непонятной вещью, – вы называет безопасностью?! И вообще, какой такой там? Можно объяснить нормально, по-человечески?!
Фюззель не привык, что ему перечат – точнее, скорее даже привык пресекать любое недовольство на корню, потому что, в конце концов, он тут начальник, и деньги идиотам-сотрудникам платит тоже он. И хотя весь мир – пока – не крутится вокруг Фюззеля, хотя бы окружающие пусть будут любезны стать задорной, красивенькой и покорной марионеткой, двигающейся так, как ему надо: ни шагу вправо, ни шагу влево. А этот инженер явно ничего не понимал в жизни – в той жизни, которую вел Испражненц, по крайней мере.
– Я еще раз повторяю, даже не подумаю…
– Господин Фюззель, – раздался голос, и лицо хозяина «Рваных крыльев дракона» тут же поледенело, – это правда очень важно для вашей же безопасности.
Кэйзер подошел к обомлевшему Испражненцу и взял у него из рук приспособление.
– Я думаю, вы меня прекрасно понимаете – в плане должна быть продумана каждая мелочь, как каждая шестеренка на чертеже. Иначе как нам победить?
Услышав «нам», внутри Фюззеля зазвонили радостные колокола самовлюбленности – подумать только, сам мэр хочет, чтобы у них – именно у них! – все вышло.
Кэйзер же отдал приспособление обратно в руки все еще шокированному Испражненцу и отправил инженера заниматься другими делами.
– Я…. Разберусь, конечно, разберусь, – нашел силы выдавить Фюззель.
– Славно, – Кэйзер позволил себе ухмыльнуться – эмоций это его лицу не прибавило. – Вы же догадываетесь, что путь был долгий.
– Да, да, конечно, – перебил Испражненц и тут же прикусил язык. – Как и ваш дедушка, вы…
Мэр Хмельхольма резко сжал механическую руку в кулак. Фюззель сглотнул.
– Простите…
– Не надо, – махнул другой рукой Кэйзер. – Все это и сделано для того, как раз чтобы так престали и говорить, и думать. Когда все кончится —на вас и проверим. Еще чуть-чуть…
Мэр понимал, что говорит сейчас не совсем с человеком: в его воображении, будь оно свойственно к яркому мышлению метафорами, образовалась бы ходячая куча плотно утрамбованного компоста, которая воняла, но не физически, нет, это еще ладно – а всем своим существом, источало такое… правильнее, наверное, сказать, напряжение, что у находящихся рядом начинало покалывать сердце и сводить желудок.