Под испуганным взглядом Испражненца мэр еще несколько раз сжал и разжал механическую руку.
– Вы знаете, – вдруг заговорил Кэйзер, нахмурив седеющие брови, – ради чего мы перебили всех грифонов?
– Эээ… – перемялся Фюззель с ноги на ногу, – я слышал слухи, сплетни, предполагал, но…
Кэйзер хмыкнул – нет, все-таки прав был Барбарио, но польза может прийти даже от самого прогнившего насквозь яблока: как минимум, чтобы отравить кого-то, если понадобиться, или приманить на запах гнили.
Для мэра Испражненц таким яблоком, в принципе, и был. Кэйзер не любил ходить по головам в том смысле, в котором об этом говорят – он уважал разных людей, сильных и по-своему слабых, работящих и слегка ленивых. В каждом было то, чего он, возможно, не находил в себе, а это – повод относиться к ним почти на равных, если не лучше. Но вот Фюззель… в Фюззеле мэр Хмельхольма элементарно не видел человека. Никакого совсем.
– Нет, господин Испражненц, – он наконец-то разжал механическую руку, достал из кармана темно-синего мундира пузырек с рубиновой жидкостью, откупорил, выпил и убрал обратно, – это все ради неба.
– Простите, – не понял самопровозглашенный император таверн. – Вы сказали неба?
И вот теперь Фюззель злился, морщась от теплого пива.
Почему вообще он, хозяин сети таверн, уже так скоро – он знал, чувствовал! – обещавшей превратиться в настоящую империю еды, должен есть в общем зале: он, стоящий бок о бок с мэром Кейзром в его грандиозном плане…
Только вот Фюззель совсем не был посвящен в планы – и вообще не понимал, что вокруг происходит.
Посвящать его, похоже, никто не собирался.
Только какие-то постоянные намеки, будто бы даже уколы в его сторону – и ведь от самого Кэйзера в том числе! Фюззель делал, что просили, но не понимал, что конкретно делает и ради чего – какая грандиозная цель у всего происходящего? Война войной, но ведь ведет же она хоть к чему-то. И скелет этой драконихи… нестабильность, да что они творят с ним?!
У Фюззеля руки чесались понять, что. Ведь то был уже и не скелет вовсе, а, а, а… слово Испражненц подобрать не мог, поэтому в мыслях останавливался на формулировке «нечто большее».
Вот он и вышел из себя: мэр Кэйзер ничего не объяснил, дал намек и холодно улыбнулся – так просто не могло быть, не должно было быть, ведь Фюззель сам, своими силами встроился в эту цепочку, его звено вклинилось в вереницу остальных, но не ощущало себя частью целого. А должно было.
Ведь иначе, как ему грезить о раздавленных Попадамсах?
Фюззель потряс кружкой – нагретое пиво забултыхалось внутри. Испражненц посмотрел на свое отражение, а пенной жидкости раздутое до невозможности, и чуть было не плюнул прямо в напиток – не от отвращения к себе, ни в коем случае, пусть хоть в десять раз его расширяет; а от ненависти к напитку, который позволил себе такую дерзость в отношении к его лику.
В этом плане, Кэйзер, конечно, тоже был хорош. Правда плевать ему в лицо Испражненцу почему-то даже не хотелось – инстинкт самосохранения подсказывал.
– Ну что, – вдруг захрипел подсевший мужчина – абсолютный, полный незнакомец (и, как прикинул Фюззель, такой же абсолютный и полный идиот). – Еще кружечку?
Острым взглядом, будто палкой в грязь, незнакомец ткнул в почти пустую кружку Испражненца. Нет, все-таки Фюззель действительно умел брать, когда дают, на всю катушку.
– Идиот, – подумал Испражненц, еле сдерживаясь, чтобы не сказать вслух. Был бы это его сотрудник – ни капельки бы не останавливал себя. – Ты даже не представляешь, чем я знает, с чем соприкасаюсь…
Да вот только Фюззель сам не знал, чем был занят.
Именно эта досадная оплошность и привела его к кружке отвратительного теплого пива, за эти ужасные дубовые столы, а теперь и к этому омерзительному незнакомцу. Испражненц молча встал, не обращая внимания на недоумевающего подсевшего, и зашагал вон из зала. Даже отказался ради этого от бесплатной кружки. Вот они – великие моральные перемены в человеке. На лицо. Да уж, точно катарсис – Фюззель понял, что пора требовать от Кэйзера ответов.
Ну, требовать настолько, на сколько получится – жизнь, особенно сейчас, хозяину «Рваных крыльев дракона» нужна была позарез. А требовать нечто от мэра – все равно, что просить джина о четвертом желании. И все же…
Без этого сейчас не получится. Ведь дракон должен расправить свои рваные крылья.
Проснулась Прасфора весело и задорно – ударилась о спинку кровати и долго не могла понять, где находится голова, будто бы вестибулярный аппарат до сих пор не проснулся. Видимо, так оно и было, потому что встала девушка с трудом: как обычно, не понимая, какой сейчас год, день, час, да хотя бы время суток. Солнце било в окно приглушенно и осторожно. Прасфора, все еще находясь в состоянии перехода из одной реальности в другую, вдруг вспомнила – сама не поняла, почему именно это, – что забыла переодеться.