Наташа рассмеялась. В первый раз на моей памяти за много-много месяцев.
Мы так и не поспали. А перед рассветом разразилась гроза.
Я видел лицо жены, высветившееся молнией сквозь порванную ветром пальмовую рогожку, когда она сказала:
- Василек, я знаю, как ты нас любишь... Я справлюсь.
Гроза уходила, припустил ливень, резко посвежело. Прибой за стенами фале, щели в которых светлели и светлели, ещё громче швырял на песок и колол о коралловые коряги тяжелые волны.
Знал и я, что справлюсь. Теперь - в особенности.
Наташа первой услышала, как Колюня, разбуженный штормом и всполохами почти что атомных взрывов над островом, бродит по путаным отсекам фале, спотыкаясь о кокосовые маты, и не решается нас позвать. Он появился из-за плетеной "стены", ещё шатаясь спросонья, и плюхнулся возле Наташи, обняв её по всегдашней привычке и рукой, и ногой. И заснул снова.
Колюня так и не пробудился, когда мы вышли размяться на серый мокрый пляж. Через край алюминиевого чана, поставленного возле фале на подпорки из пальмовых бревен, лилась набравшаяся с избытком дождевая вода.
Прибой выглядел страшно. О морском купании приходилось только мечтать. И вдруг Наташа сказала:
- Присмотрись к отсеку Нэнси. Тебе не кажется, что она не ночевала дома?
Я покрутился вокруг стен из пальмовых листьев. Дождь оспинами исконопатил песок, в который ввинчивались, разбегаясь из-под ног, мелкие крабики. Какие ещё следы, кроме наших свежих, могли сохраниться?
Колюня и отец Афанасий два дня раскапывали на пляже саперными лопатками ствол японской пушки, которую полвека засасывали зыбучие плавники. Лопатки предоставил инспектор Туафаки. Американские, складные, с винтовым фиксатором штыка, имевшем боковую насечку для рубки лиан в джунглях. Все, что "Шемьякингс младший" и преподобный Куги-Куги выкапывали за день, ночью снова затягивало песком. Не помог и джутовый канат, который они привязали к стволу. Чтобы вытянуть пушку, понадобился бы трактор, ввоз которого на остров Фунафути не предвиделся.
Нэнси занималась с Наташей. У меня сердце останавливалось, когда начинались утренние и послеполуденные инъекции в отведенном для медпункта отсеке фале, который иначе как "пыточная" мы с Колюней между собой не называли...
И в то же время, может, из-за того, что семья собралась вместе, во мне крепла странноватая надежда. Словно бы предчувствие. Возможно, и из-за того, что отчаяние имеет пределы. Восстание воли?
В надежде, что поправка Наташи состоится, я укрепился, после того как съездил за две сотни миль вместе с Уаелеси на безымянный атолл к "немцу" и вака-атуа.
Мы выбрались, едва шторм затих и перешел в ленивую зыбь. Все долгие шесть часов перехода на катере меня мутило. Но мучения стоили увиденного.
На низком островке три километра на полтора в окружении кокосовых пальм с растрепанными из-за постоянных ветров челками стояли под парусиновым навесом, едва возвышаясь над уровнем моря, пианино и звукозаписывающая аппаратура. Питание к ней подавалось от ветряного генератора. Ветряк, издававший жалкое, похожее на вопли чаек поскрипывание, отстоял от "студии" на километр, чтобы не портить запись, и соединялся с аппаратурой кабелем. Немец, седой старик с венозными ляжками, торчавшими из-под коротких, словно у "голубого", бабьего покроя шортах, импровизировал "натуральные музыкальные моменты", на которые накладывались "природные звуки" - прибоя, ветра, птиц, скрипа пальм и заклинаний вака-атуа, если на святого находило вдохновение. А когда оно на него нашло, нашло и на меня воспоминание о взводном Руме, если полностью - Румянцеве, у которого приблудная болоночка, стоило заиграть на губной гармонике, принималась подвывать... Пьесы назвались "Серенада из глубин океана", "Летний любовник", "Не говори нежное прощай", "Зов Борея", "Вчерашние слезы" и в этом духе.
Кто его знает, может, парочка влюбилась друг в друга...
Во всяком случае, бизнесом они занимались семейно.
В фале, где оба обретались, под туристским столиком размещалась коробка из-под кассет "Sony" с пачками долларовых купюр. Во вторую такую же коробку ссыпались черные жемчужины. Зеленые бумажки из одной менялись на ювелирные шарики в другой. Качество товара консультировал вака-атуа. Он же взвешивал драгоценные горошины на электронных весах японской фирмы "Танита" и выдавал деньги из расчета за карат, округляя десятые доли в собственных комиссионных интересах.
Уаелеси шепнул, что жемчужины крадены у австралийской фирмы, которая арендует соседний атолл для контрабандного выращивания эксклюзивного товара. Секрет черноты фирма, в свою очередь, выкрала у японцев, выращивающих такой жемчуг на Таити, и больше его никто не знает. У ныряльщиков-воров тоже есть свой секрет: как на глубине десяти-пятнадцати метров раскрыть раковину и заглотнуть жемчужину...
Однако не для выявления воровства инспектор жег дорогую солярку в дизеле полицейского катера. Жалобу австралийцы не подавали. Инспектор навещал музыкальный островок на предмет налогового обложения немца перед его отлетом из Фунафути. Согласно островному обычаю, вака-атуа не облагался вовсе, тем более что святой относился к влиятельной конгрегации христиан-бомбистов. Существовала такая с памятной даты, получившей название "Праздник благоволения Господня". В тот день японская фугаска угодила в костел Фунафути через пять минут после того, как американский сержант, получив от службы воздушного наблюдения предупреждение о приближающихся самолетах, увел с молитвы в укрытие четыре сотни прихожан.
Мы полдня квасили яванский ром под "звуки природы, сливающиеся с музыкальными опусами", которые немец извлекал из исцарапанного песком пианино. Ксерокопию контракта с канадской компанией компакт-дисков "Норт Саунд", заказавшей музыку, жара и влажность припаяли к пластиковому столику, вынесенному на волю. Вака-атуа высыпал на контракт закуску что-то похожее на вяленых воробьев.
Единственный на острове стул занимал исполнитель, а мы, угнездившись на песке, ставили под столешницу для укрытия от солнца бутылки и стаканы. И те, и другие были в чехлах-"термосах" из колоколо. Шнапс подавался прохладным - из холодильника, подключенного к ветряку-генератору. Вяленые же воробьи от жары становились только съедобнее.
На третьей бутылке немец, отправившийся в фале за семейными фотографиями, споткнулся о коробку с жемчужинами. Проспавшись, мы ползали и выискивали их поштучно, задирая куски плетеного пола. Голова казалось такой тяжелой, что неимоверно хотелось сунуть её под очередную циновку и не вставать никогда.
Инвентаризацию найденного вел вака-атуа - с помощью приборчика, какими стюардессы, нажимая на кнопку, считают поголовье пассажиров перед взлетом.
Когда мы сползлись, он сказал:
- Хотите купить несколько?
Я подумал о Наташе и ответил:
- Наверное, это слишком дорого?
- По цене нетто плюс моя комиссия...
- За спиной у немца?
У меня чуть не сорвалось: а ревновать не станет? Хамства, конечно, во мне сидит много.
- Он согласен, мы это обсуждали, - сказал святой. - Возьмете?
Я долго разбирал на купюры комок мелких австралийских долларов, слипшихся в кармане шортов. Смутно вспоминалось, как ночью, под огромным, исконопаченным звездами небом, мы забредали по колено в Тихий океан со стаканами и ждали, когда волна подберется к подбородку, чтобы на пике её подъема влить в себя теплое пойло. Немец уверял, что если шнапс стекает в желудок "внутри", а волна одновременно опускается "извне", "мы абсорбируем напиток в унисон ритмам вечной и божественной природы". Чаще нас валило и накрывало волной с головой. Ритм оборачивался синкопой...
Мокрых банкнот набралось на десяток жемчужин.
- Вот ещё две, пусть получиться дюжина, - сказал святой. Комплиментарная скидка с общей суммы, сэр... Госпожа будет любить вас ещё больше.
Я простодушно кивнул. С похмелья теряешь бдительность. Вообще-то я не допускаю разговоров о своих отношениях с близкими.
Вака-атуа почувствовал.
Почувствовал и я, что он, назовем это так, подбирается ко мне. По-доброму, правда. Допились до сдержанной мужской дружбы. Как на волжских берегах под Кимрами. Святой мне тоже нравился. Пришлось улыбнуться - мол, все в порядке, никто никому в душу не залез, все хорошо. Он тоже улыбнулся и сказал: