Мое сердце не спит,
И за сердце другое
Шепчут губы молитву, прося защитить...
Много лет назад Заира так же молилась, но судьба не защитила "другое сердце". А тело, наверное, смыло прибоем с гальки сухумского пляжа. Жених, нанявшийся к абхазцам, воевал против "гоги". И противник-то считался ничтожным. Судьба...
В защиту Саид-Эмина Хабаева молитв не требовалось. О спасении обычно молились его враги.
Уважение, благодарность за поддержку, восхищение благородством, дружба, наверное... Что ещё она может чувствовать? Что может быть еще, если тебе, Заира, тридцать шесть и ты считаешься старой девой без детей, а это само по себе большой грех?
"Эриксон" запищал опять.
- Хозяйка, мы перед воротами, въезжаем, - сказал Джамалдин.
- К центральному входу, - приказала Заира.
Она прошла в просторные сени, выходившие на лужайку, подобрала с мраморной доски перед зеркалом шелковый черный шарф, накинула на голову, концы обернула вокруг шеи, привычно прикрыв одним лицо до глаз. Взглянула в зеркало. Огромные глазищи, высокая переносица...
Полномочный представитель президента Масхадова в Краснодаре, дальний родственник, называл её по-есенински - "моя Гайянэ".
Русская успела, упредив охранника, открыть дверь "Бэ-Эм-Вэ Икс-5 Ле Ман" и выйти. Полпред, до краснодарского назначения представлявший Чечню в Лондоне, назвал бы её, наверное, Одри Хепберн. Невысокая, стройная шатенка, на кавказский вкус - тощая. Твидовый спенсер, черная юбка немного выше колен, темные чулки, приплюснутые туфли на плоской подошве. Единственное светлое пятно в костюме - горчичного оттенка шарф, по-матросски увязанный жгутом на груди. Поражала прическа: густые космы, которых хватило бы на двоих, в беспорядке ниспадали, раздваиваясь на темени, чтобы прикрыть вроде бы случайно отставшей прядью высокий лоб...
Семисотсильный внедорожник укатил к гаражу. Русская не знала, как реагировать на появление чеченки с полузакрытым лицом, и вопросительно взглянула на охранника.
- Добро пожаловать, госпожа Севастьянова, - сказала Заира, отнимая шарф от губ. - Я Тумгоева, зовите меня, пожалуйста, Заира. Я хозяйка дома и...
- Ох, извините... Так необычно все, - сказала Севастьянова. Здравствуйте! Спасибо за встречу в аэропорту... И такая здоровенная машинища! Я - Ольга, просто Оля... Пожалуйста, будем по имени...
- Я не поехала в Адлер, - сказала Заира. - Вы понимаете, конечно, почему... Ваш муж и его партнер, которого я представляю, ведут предварительные переговоры, а пока дело не слажено, не стоит привлекать внимание...
- Да уж, - ответила Ольга. - С супермощным "бэ-эм-вэ" суперпоследней модели и парнями при агентурном параде, которые выхватили меня из толпы пассажиров на трапе и протащили мимо таможни, на ходу отметили паспорт у пограничников, - конечно же, никто и ухом не повел!
Они рассмеялись. Не от веселья. Каждую немного отпустило затяжное одиночество. Одиночество женщины без других женщин. В окружении мужчин, от которых невозможно дождаться ухаживания.
- Чемоданы появятся позже, - сказала Заира. - Их все-таки проверяют... Пойдемте, я покажу дом... Оля... - добавила она с удовольствием обращение. - Пойдемте. Сразу предупреждаю, что это чеченский дом.
- Это типичный миллиардерский дом, Заира. Представляю, во что обошлись котлован и расчистка под сад на таком обрыве!
- Ни во что. Разложили с десяток, кажется, снарядов. Или бомб... Привезли из Моздока. Какой-то генерал с полковником приезжали. Саперный капитан, облазивший окрестности, доложил о порядке взрывов... Расставили спецназовское оцепление, ну и рванули. Потом приехали бульдозеры. Убрались спецназовцы - появились срочники с лопатами. Отъелись немного. Я перевела их на нашу кухню - мясо и зелень... В море покупались. Милые юноши, совсем дети. Некоторые просили разрешения позвонить домой... А строили и вели отделку сербы. Своих мы не подпускали, они отвыкли, гордые и ленивые, предпочитают блочные шестиэтажки складывать или в охране служить...
Светлорозовый потолок обширных сеней, отражаясь в лакированных досках пола, красил их в странный лазоревый цвет. Начиная от двери, пол набирал синеватую густоту, терялось ощущение его материальности, и он словно бы утекал в небо сквозь промытые до невидимости стены из бронестекла, расчерченные планками жалюзи. Полка розоватого мрамора, перечеркивавшая зеркало, была единственной мебелью.
- Как мило, - сказала Севастьянова. - Даже в хмурый день, как сегодня...
- Нет вещей, вот и все, - ответила Заира. - В следующей комнате нас ждет хмурое море.
Она вошла в салон первой, чтобы запустить механизм раздвижки штор. Лампы не выключила, и на дневном свету они превратились в желтые шары, сами по себе залетевшие в помещение откуда-то с моря, открывшегося за стеклянными стенами. Только теперь Заира поняла замысел дизайнера, исповедовавшего, как он сказал, минимализм.
Для оформления внутреннего убранства дизайнера привозили из Сухуми. Он же предложил сделать её фотопортрет "ретро" - черно-белый, на толстом картоне, с использованием древней проявочной технологии.
- Влюбился, - сказал, посмотрев на портрет, Саид-Эмин Хабаев и, вопреки протестам дизайнера-фотографа, толково защищавшего минимализм и глуповато отрицавшего свое чувство, попросил Заиру повесить огромный картон в салоне.
Помещение перечеркивала мягкая двусторонняя лавка с антрацитовой обивкой - под цвет экрану "Телефункена" - на кубических подставках в тон с половыми досками. Оранжевые подушки всяких размеров, разбросанные в беспорядке, потому и были оранжевыми, что гармонировали со светом ламп.
Потребовалось приехать русской парижанке, чтобы Заира все это разглядела.
- Наверное, вам кажется, что здесь пустовато? - спросила она.
Ольга улыбнулась. Заире нравилась, как она это делает.
- Когда ехала к вам, то, насмотревшись на другие строения, ожидала помпезные колонны у входа и арки между помещениями, задушенными коврами, заставленными антиквариатом и хрусталем... Вы не обижаетесь, что я так откровенно?
- Если замыкаешься на колоннах и арках, на этажности, на грудах вещей - это стагнация, изобилие же антиквариата и мелочей высасывает энергетику, - сказала Заира выспренно. И надула щеки, изображая эксперта. - Человеку присуще куда-нибудь стремиться, лететь... Минимизировать земное притяжение. Это отвечает взглядам и образу жизни... А вот кого, не могу вспомнить! Дизайнер говорил, да я забыла... Придется позвонить, попросить, чтобы повторил...
- Э-э-э... взглядам и образу жизни людей, которым принадлежит будущее, хозяевам своей судьбы? - спросила Ольга.
- Ну, да... в этом роде.
Они расхохотались и пошли смотреть спальню. Толкнув мягко раскрывшуюся дверь, Заира спросила:
- Ваша парижская прическа...
Ольга изобразила фырканье посвященной и, подражая Заире, важно сообщила:
- Называется "Наполеон на Аркольском мосту"!
Покрывало на двуспальной кровати вспучилось, из-под него вылез рыжий кот размером с лисицу, потревоженный смехом. Он зевнул, обнажив сабельные клыки, потянулся и, дергая хвостом, уселся на меховые шлепанцы. Вытаращенные желтые глазищи с черными полосками зрачков смотрели, не мигая.
- Зовут Жоржик, - представила Заира. - Его любят все, а он никого. Как вы относитесь к животным?
- Разве не ясно? Посмотрите-ка на него! Пришел черед страдать. Он влюбился с первого взгляда!
"Пришел черед страдать", - повторила про себя Заира. Словно спохватилась.
Она увлеклась гостьей. А пришельцы, пусть милые и с прической "Наполеон на Аркольском мосту", никому на Кавказе, включая кошек, никогда не сулили удачи. Русские - тем более.
Заира вспомнила тисненую золотом английскую надпись на еженедельнике Хабаева, подарке иранского партнера: "Американец, первым открывший Колумба, сделал скверное открытие".
Севастьяновых, явившихся на Кавказ, открывала Заира. Муж Ольги, Лев, в этом же доме начинал путь на Гору. Это про них сводный брат Исса написал из Москвы: "Новые для России люди, к таким ещё привыкать..."
Заира снова подумала: "Скверное открытие?"
- Хозяйка! - подал из сеней голос Джамалдин. - Багаж здесь...