Юра, пилот по найму, ослеплен осколками разбитого шлемофона. Его "тронуло" из пулемета "Гэтлинг", когда, снизившись, Курнин выпускал в него свой единственный "стручок" - допотопную ракетину.
Я слышу, как вертолетчик занудно, будто ничего не случилось, талдычит Юре: "На себя ручку, совсем чуть... Хорошо! Теперь прямо, держи прямо, парень, у тебя получается. Так и держи, я скажу, когда менять. Говорю тебе, получается... У тебя получается, парень. Говорю тебе, сядешь, точно сядешь... Не молчи, отвечай".
"Он не может, - говорю я. - У него и рот стеклом забит. Но он тебя слышит".
Шлемофон Юры подается вперед. Он мне кивает, паршивец...
Вертолетчик доволен: "Да вас двое, ребята! Ну, вытянете! У вас получится!"
Я - радист, мое дело обеспечивать связь или обозначить фосфорными ракетами наземные цели и передать штурмовикам сигнал "Бейте по дыму!" Передо мной второй штурвал, но я не штатный в самолетике. И вообще я попал в кресло за спиной Юры с намерением написать очерк про войну в нейтральной зоне и продать его за приличные деньги... Юра - старый "кригскамарад" по Легиону, с радистом ему легче, и он взял меня.
Я молюсь Николаю Угоднику. Его иконка прикреплена над лобовым стеклом кабины. Другой защиты - скажем, броневых листов - у курнинской "Цессны О-1" нет, баки не самозапечатываются при попадании, скорость мала и крылья на растяжках. И кто его знает, в каком теперь состоянии шасси, в просторечии "костыли", которые не убираются никогда. Посадки на них наемные летчики называют "соревнованием одноногих по пинкам в зад"...
Своим задом Юра чувствовал землю, как унитаз на своей вилле. Так скажет про посадку, которая удалась, пилот А-47 - после выписки из госпиталя Курнин два дня поил его на той самой вилле, располагавшейся в королевской столице Лаоса городе Луангпрабанге. Слава Богу, пластиковые осколки из-под век удалось вымыть. Шлемофон стоял на столе, и в сквозную дырку от пулеметной пули, прошедшей в миллиметре от его переносицы, Юра вставил карандаш...
Сели мы на проселок, из-за отсутствия тормозов съехали в канаву и, не веря удаче, не зная толком, как поступить, я подождал, пока обвиснут крылья, а уже потом вытащил Юру. Я закутал его голову поверх шлемофона курткой, чтобы пыль из-под садившегося "пердуна" не нанесло в раны. А-47 и увез Курнина в луангпрабангский госпиталь.
Я немедленно озяб в одном свитере на высоте восьмисот метров над уровнем моря и проснулся от холода, не досмотрев сна... В яви же набежавшие после посадки горцы мео, производители лучшего в мире опиума, полдня возбужденно галдели, заглядывая под хвостовое оперение "Цессны". Споры шли насчет пола прилетевшей птицы, и, если она самочка "пху сао", то несет ли яйца... Я немного понимал их язык.
Понимал я и язык, на котором переговаривались под балконом моего номера какие-то люди. Три этажа - не расстояние. Я услышал, как вчерашняя блондинка на повышенных тонах спросила:
- Гоша! Да Гошка же! Ты лампы-то хоть назад законтачил?
- Спокуха, киса, - откликнулся Гоша. - С огоньками нормалек. Жди к вечеру...
Я посмотрел на свои "Раймон Вэйл". В февральской Чехии светало раньше чем в Москве. Стрелки едва добрались до девяти утра. От места предстоящего контакта с Цтибором Бервидой или его человеком меня отделяли двадцать километров.
Блондиночка внизу, видимо, мыла стеклянные двери. В утренней тишине я слышал шарканье щетки, сопровождаемое машинальными повторами, будто заело патефон, одних и тех же напевных слов: "Ползи, пехота, через войны! Встречай, жена, встречай, конвой... Ползи, пехота, через войны..."
В интересное место, оказывается, завезли меня на автобусе. Я вспомнил, как Цтибор расспрашивал, откуда я звоню и говорил ли с шофером по-русски в Рузине. Знает, выходит, эту гостиницу?
Номер я покинул насовсем - с расчетом после завтрака, который, как я надеялся, входил в оплату за постой, уехать прямиком в Прагу. Заодно хотелось поближе взглянуть на постояльцев из края родных осин, если они, конечно, пользуются завтраками, включенными в стоимость номеров.
В пустом ресторане я увидел блоки французских сигарет "Голуаз", в изобилии сложенные на полке у бара. Сигнальный флажок искать не требовалось. Цтибор Бервида, конечно, знал, какой я смогу купить в этом месте.
3
Такси оказалось "Жигулями", к которым пришлось перелезать на шоссе через красно-белую металлическую жердину, вроде тех, которыми обставляют загон для скотины. Видимо, я пошел от гостиницы неположенной дорогой. Меня привлекли остатки травки, припорошенные снежком. Я немного потоптался на ней, подстерегая машину...
По утрам, даже пасмурным, как теперь, мне всегда хотелось оказаться там, где меня ждала бы необходимость действовать, хотя я сознаю, что стал медлительнее и вступаю в возраст, в котором время не только деньги, но и ещё какая-то, не известная мне доселе ценность. Я теперь тратил его с расчетом и велел отвезти себя (Роб Хампфрейс предупредил - в старую Прагу автомобили не пускают) куда-нибудь поближе к центру, потом на набережную Влтавы и под стены Вышеградского замка.
Водитель, унюхавший иностранца, заговорил по-немецки, которого я не знаю, и мы сошлись на английском, которого не знал он. Я крутанул пальцем на плане города вокруг Карлова моста, потом ткнул на циферблате "Раймон Вэйл" в цифру "11" и показал бумажку с обозначением "Жидовского Гржбитова". Таксист сказал "йес", "данке шен" и "о-кей" и перьевой ручкой приписал на бумажке длинное число с нулями. Я поделил его пополам, напирая на слово "кроны", он, сокрушенно помотав головой, повторил набор звуков и с соблюдением лимита скорости и рядности покатил в столицу.
Чехи, вне сомнения, расчетливо поступили, когда сдали без боя Прагу вермахту в тридцать девятом, пригласили в сорок пятом власовцев, затем, передав их на расстрел СМЕРШу, доверились Советской Армии и позже приструнили собственных носителей идей социалистического переустройства городов. Прага настолько прекрасна, что я накрыл бы её паранджой от ревности.
...Цтибор или его посланец подкатил к заправочной станции минуту в минуту на "Опеле Асконе" никакого цвета, открыл заднюю дверцу и окликнул:
- Шемякин!
Запомнить дорогу я не пытался. Города я не знал и привязывать к каким-то деталям ориентировку, конечно, не мог. Приметил только, что в виду двух крытых зеленой жестью белых башен костела на развилке в предместье справа промелькнул указатель "Млада Болеслав". За костелом водитель свернул вправо на узкую улицу с глухими заборами по обе стороны, уперся радиатором в зеленые ворота под номером "18" и, ткнув перед собой бруском дистанционного управления, развел автоматические створки на поршневых штангах.
Он вышел из-за руля. Створки сошлись, в гараже стемнело, и сенсорный автомат врубил электричество.
Человек сказал:
- Я Цтибор Бервида.
Маленького росточка, квадратный, смазанное одутловатостью лицо, неопределенного цвета волосы, живые темные глаза.
- Сюда проходите, - услышал я из-за спины.
В дверце над тремя цементными ступенями я, развернувшись, увидел улыбающегося определенно вставной челюстью, настолько безупречными казались зубы, седого господина с бритым лицом, в овчинной жилетке поверх свитера и вельветовых штанах, заправленных в вязаные чулки, вшитые в кожаные галоши. Он держал - не опираясь, скорее как трость - щегольскую палку с пожелтевшим набалдашником. Издалека было видно - из слоновой кости. Дерни, и вытащишь шпажку, а вероятнее всего, пробку от полости со шнапсом или что тут пьют кроме пива? Древний причиндал впечатлял.
Антикварный Джеймс Бонд сделал приглашающий жест, и, когда я поднялся по ступеням, представился на английском:
- Праус Камерон, детектив и ресторатор по совместительству.
- Бэзил Шемякин, частный детектив и без совместительства, - пришлось ответить.