- Буду рад, - сказал я. - Ты ведь не куришь, проветривать перед сном не понадобиться. Единственная проблема в том, что у меня нечего выпить, даже чаю...
Толстяк вытащил из багажника своей "Симки" модели семидесятых годов литровую бутылку "Баллантайна" с нашлепкой беспошлинного магазина. Однако в номере мы к виски не притронулись. Ганнибал сел на кровать, а я - в кресло, между подлокотниками которого он не втиснулся бы.
- Гоняешься за кем-то, Базиль? - спросил Ганнибал проникновенно.
- Ищу, Ганни, - ответил я.
- Это меняет дело...
Диалог показался мне глуповатым даже для подвыпивших. Я сказал:
- Я благодарен тебе за помощь, Ганни. Скажи, сколько. Я, разумеется, покрою абсолютно все расходы дамы в кожаном жакете. И комиссионные для твоей фирмы тоже. Она из твоего персонала?
- Да нет... Частный детектив с лицензией, работает у меня по контракту на проверку персонала. Счет я, конечно, пришлю ...
Бутылку мы не открыли, свои вопросы задали, ответы получили, а он тянул что-то, хотя встреча, как говорится, выдохлась.
- Проблемы? - спросил я осторожно.
- Ты меня поймешь, я надеюсь... Это личное и очень по-дружески...
Ганнибал даже шмыгнул носом.
- Предупреждение? Я куда-то не туда влез? Дама в коже что-то просигналила насчет интересующего меня человека?
Он набрал в жирную грудь воздуха, выдохнул, словно перед дракой, и ответил:
- Угадал, Базиль. Она звонила... Твой парень крутится возле кучки русских, которые собираются вложить очень большие деньги, совсем очень большие деньги, такие деньги, от которых даже голова не кружится. Эти цифры в ненаписанном виде представить невозможно. Поэтому... Так вот, значит... Если ты заявился, чтобы спугнуть эти деньги, я имею в виду этих людей, тебе объявит войну весь Тунис. И ты пропадешь. Против таких денег войны не выигрывают, если вообще начинают...
Я положил ладонь на его колено, похожее на футбольный мяч.
- Я никого не хочу спугивать... Почему ты спрашиваешь? Какой тебе-то интерес, Ганнибал?
- Я думаю, что мой интерес ясен. Деньги идут сюда... Мы не виноваты, что они бегут из России. В Эль-Кантауи и вообще в развитие курортной зоны их можно вкладывать без обложения налогами в течение восьми лет! И ввозить без пошлин оборудование, стройматериалы, продовольствие, что угодно... Это район без статуса офшора, но со всеми привилегиями для капиталовложений, наилучшее, что можно представить... При новых тысячах и тысячах пар рабочих рук - столько же ртов, которые будут поглощать мои морские продукты в ресторанах, а кто победнее - дома, из пластиковой упаковки...
- Ганнибал, - сказал я. - Меня интересует исключительно тип, за которым ходит твоя женщина. Тип мне скажет, где найти одного человека, и я отправлюсь за этим человеком в Москву. Люди, вокруг которых тип крутится в Эль-Кантауи, меня совершенно, ну совершенно не интересуют, как и их деньжата... Богатей и обеспечивай счастливую жизнь Дзюдзюик!
Наверное, сказано было выспренно, да ведь позади были две бутылки "Столичной". Хотя, конечно, на желудок, полный яств, поглощенных до этого, но все же отрезвляющий кофе-то мы не пили. Мне вдруг ужасно его захотелось.
- Поклянись, что говоришь правду! - потребовал толстяк.
"После появления из ресторана оба вели себя возбужденно". Так говорилось в одном жандармском протоколе времен моих безумств в выходной легионерской форме - белое кепи, пристегнутые к плечам красные эполеты с бахромой, матерчатая перевязь поверх ремня под курткой...
Я встал, змеюка, и, приложив руку к сердцу, изрек:
- Клянусь памятью Юры!
Ганнибал заорал:
- Обнимемся, капральчик!
Наверное, так бы и случилось, но в нагрудном кармане его твидового пиджака запищал мобильный телефон. Дзюдзюик нуждалась в гуманитарной помощи от одиночества в доме напротив...
- Ее власть - от Бога, - сказал мне Ганнибал, приглушив микрофонную мембрану "Эриксона" коричневой лапой. И, пророкотал, снова поднеся мобильник ко рту: - Я на пути к тебе, сахарочек!
- Твой телефон, Ганни! - напомнил я.
- Пусть полежит у тебя, - ответил толстяк. - Утром по нему выйдет на связь моя агентша. Спокойной ночи, капральчик!
Открыв окно и потом ставни знакомым с детства поворотом бронзовой ручки, выжимающей запорные штыри из пазов, я услышал, как внизу, у дверей гостиницы, Ганнибал поет во все горло: "Каждую ночь миллион поцелуев, мадам! Таково мерило любви..."
Дзюдзюик рассказывала, что Юра Курнин, который, оказывается, действительно был князем, умер от странной болезни - рака глазного яблока. Осколки стекла доканали его спустя много лет. Во Францию он не возвращался, а почему - знали немногие, я в том числе: воздушный наблюдатель-стрелок сержант Курнин считался замешанным в древнем алжирском заговоре ОАС... Прощают всех, кто не рискует жизнью. Кажется, Курнины вели родословную с ермаковских походов за Уралом. Им и в России ничего не простили. Впрочем, обижаться не за кого, Юра детей не имел, и род угас...
Однако все это не имело теперь значения. И не будет иметь в будущем.
Я с хрустом свернул пробку у "Баллантайна" и отхлебнул за общий упокой всех, кого знал и кто отныне и во веки веков не будет иметь никакого значения.
Початая бутылка "Баллантайна", когда я утром открыл глаза, напомнила о предстоящем звонке ганнибаловской детективши. Через открытое окно ночью на одеяло и подголовный валик нанесло мелких мух, то ли сдохших, то ли заснувших, - из Рыбного рынка неподалеку, наверное. Или оптовик Ганнибал уже загружал фуры лежалыми креветками для тысяч новых ртов в Эль-Кантауи и напустил насекомых в столицу из распахнутых ворот своих складов...
Мои "Раймон Вэйл" показывали сущую рань, ровно семь пятнадцать. Вчерашняя неудовлетворенная жажда кофе усугублялась кислой сухостью во рту. Как сказали бы в таком случае досужие философы в Кимрах, пить надо либо меньше, либо больше. Я принял душ, с неудовольствием переменил штучную сорочку из гардероба Прауса Камерона на фабричную из захваченных с собой и, сунув мобильник Ганнибала в нагрудный карман пиджака от "Бернхардта", спустился вниз.
Я поднимался по лестнице к себе в номер с третьей чашкой кофе в руке, когда зазвонил ганнибаловский "Эриксон". Пришлось поставить блюдце на ступеньку и достать из кармана телефон. Подумав, я сел на лакированную, мореного дуба ступеньку, подвинул кофе поближе и нажал кнопку.
- Господин капрал? - спросила женщина в кожаном жакете.
- Докладывайте, - брякнул я по военной инерции, потом спохватился и добавил: - Добрый день, мадам, слушаю внимательно...
- Я говорю из Эль-Кантауи, - сказала она, опустив приветствие, что тревожно отозвалось напоминанием о Ефиме Шлайне. Он никогда не здоровался, во всяком случае с подчиненными. Ну и подчиненные, то есть я, конечно, тоже.
- Итак?
- Объект проследовал от храма Воскресения Христова пешком по авеню Мухаммеда Пятого до площади Седьмого ноября, далее на Турецкую улицу, где сел в трамвай, на котором поехал по авеню Фархата Хашеда на вокзал. Поездом в двадцать сорок три выехал в Сус. От станции в Сусе на машине, стоявшей в паркинге, приехал в гольф-клуб "Эль-Кантауи". Оставался в своей комнате до пяти сорока утра. До данного момента никаких контактов визуальным наблюдением не выявлено. В пять сорок пять имел встречу с тремя коллегами в баре. В восемь тридцать второй контакт, с группой русских гольферов... Список есть. Проживают здесь же, в клубе. Номера комнат есть. Что ещё интересует?
- Вы можете повторить ваш звонок через... Хотя подождите...
Я вытащил бумажник, достал квитанцию за постой и продиктовал с неё даме номер факса "Гостиницы на улице России": 321-685.
- Записала, - сказала она.
- Передайте список гольферов. Можете?
- Десять минут?
- Устраивает, - сказал я и, разъединившись с кожаной дамой католического вероисповедания, набрал номер правоверного Слима.
Слава Аллаху, он оказался дома и сказал нечто по-арабски. Я узнал голос.