- Не нужно, - сказал Милик. - А мне сколько из настоящих, когда уничтожите фальшивые под акт на списание?
- Отправишься завтрашним самолетом. Сначала в Ставрополь, потом добирайся через Моздок машинами в Грозный. Город мертвый, но - живой. На центральном рынке в секции золота спросишь прилавок Гургена Карамчяна. За ним реализатор будет стоять. Старикашка плюгавый. Глебыч зовут... Этот тебя и выведет в Гору и далее, енть... так-скать, к казначейству за долларами.
- Старикашка - не гребенской ли казачок с дуэльными револьверами?
- Виделся с ним?
- Тащился следом в прошлый раз, за ослиный хвост держался из-за куриной слепоты... Последние два перехода вместе шли.. Он револьверы и носил. На Горе двое стрелялись. Длинный, Макшерип Тумгоев зовут, и второй, полурусак бородатый, под интеллигента косит... Так сколько отстегнете, Виктор Иванович?
- Когда вернешься, посмотрим по поведению. Конец беседе, тоже иди... Нет, постой!
- Слушаюсь, Виктор Иванович, - сказал Милик.
- Эти пушки у хрыча красивые? Этот, енть... антиквариат?
- На вид не очень, старье. Чечены их за другое почитают. Считают орудием воли Аллаха, божий суд ими, вроде бы, творится... В этом духе. Поэтому и гребенской хрыч на Гору вхож оказался. Позвали с револьверами, божий суд через стрельбу из них устроили...
- А чего же не отняли пушки-то?
- Нельзя, наверное, против воли забирать. Суда тогда из них не сотворится.
- Ты вот что... Подари гребенскому тысячу зелеными, а он тебе пусть подарит револьверы, ты их от меня как сувенир в знак уважения Хаджи-Хизиру поднесешь. Уяснил?
- Уяснил, сделаю, - сказал Милик.
- Давай тогда, одна нога здесь, енть... другая там. Кругом и шагом марш!
Оставшись в одиночестве, Желяков две или три минуты раздумывал, что же из оставшихся яств забрать с собой, и вдруг улыбнулся. Грустно. Уходила в прошлое половина жизни. Мелочная. С подачками или объедками со стола власть предержащих. Уходила... Наступало время не только быть, но и иметь, привыкать к собственным миллионам.
Убрав со стола нетронутые деликатесы в холодильник, Желяков опять постоял несколько минут возле окна. Он поймал себе на том, что присматривается к недостроенной башне в конце Старопименовского переулка.
- Время быть и время иметь, - сказал он громко. - Такое вот время, енть...
До полного его наступления оставалась малость: убрать Шемякина.
В вестибюле "Мариотт Гранд Отеля" человек с резкими морщинами от крыльев носа к углам рта на квадратном лице, приметив Желякова, выбрался из мягкого кресла и прошел к вращающейся двери главного входа гостиницы со стороны Старопименовского переулка. Корейский мини-бас уже стоял с открытой задвижной дверью, когда Виктор Иванович выходил в переулок.
- Отвез вчера? - спросил он водителя.
Полуобернувшись из-за руля, водитель ответил:
- Так точно.
- Разговаривал?
- Икрой интересовался для пивного бара, который его дружок в Праге держит.
- Приготовь образцы, Миша, - сказал Желяков.
- Я полкартонки и для вас оставил, - сказал водитель.
- Давай рули внимательно, - ответил Желяков. - На Ленинградский проспект, в "Бизнес-славяне", я там в свою пересяду. А что с этим, длинным, которого в холле "Минска" взяли?
- Раскололся моментально... Щуплый его на смотрины к немцу... или кто он там... вел. Должны были ждать звонка в номере. Немец продинамил, встреча не состоялось. Оба, длинный и щуплый, - ставропольские казачишки. К кому шли, не знали. Им их воротилы велели явиться сюда перед отъездом длинного в Прагу... Ну, вы знаете, они управляющего своей гостиницы меняют.
- Вот видишь, Миша, енть... Думать нужно всегда. Немец у тебя икорку-то для друга в пражской пивной хотел. И ставропольский станичник в Прагу собирается... Я, Миша, занятый сегодня, скажи своим, что я велел и длинного, и щуплого отпустить... С наклейкой, конечно. За ними наши в Ставрополе глаз не должны спускать.
- Сделаем, Виктор Иваныч. В ресторане "Президент Клуб", где плешка у крутых терцев, свой официант. И послушает, и посмотрит!
Желяков вздохнул. Подумав, сказал:
- Тебе, Миша, майора пора давать... Эх, прибавили бы бюджетик!
Севастьянов вальсировал вокруг лавки-дивана с мельхиоровым ведерком, из которого торчало черное горлышко марочного "зекта". Нелепая фигура Льва вращалась в полусумраке салона в полнейшей тишине. Музыка, которую он не выносил, не звучала, и танцевал Лев в носках. Споткнувшись, он опустился на одно колено перед Ольгой, сидевшей на лавке-диване, и расплескал воду из ведерка на колени жены. Ему понравилось, как промокшая материя платья облепила её икры.
- Вот это подставки! Класс!
Они ещё не отсмеялись, когда Заира вкатила из кухни столик с бокалами.
- Правильно! - сказал Лев. - Празднуем всухомятку! Никаких пошлых закусок...
- Сердечно поздравляю вас обоих, - сказала Заира. - Ах, жаль, что не знала, какую новость услышу... Купила бы цветы! Но ничего, Джамалдин сейчас привезет, я отправила его... Найдет и привезет розы.
- Вы прелесть, Заира!
- Лев, если я прелесть, сделайте милость, прекратите стоять в рыхлой позе сельского интеллигента и открывайте бутылку...
- Отчего рыхлой? Я почти красиво завершил последнее па... Заира, а у мусульман существует танец мужского живота? Я бы подучился...
- Лев, - сказала Ольга, - я тебя прошу. Ты распоясался... Простите его, Заира.
- Да не за что... Вы его уже станцевали, Лев, как и полагается только перед законной супругой, и не без успеха. Разве не так, будущий гордый папаша?
- Ужас какой-то, - сказала Ольга. - Мы выглядим просто неприлично с такими разговорами. И вы, Заира, поощряете его изрекать гадости...
- Я знаю, что вы подумали, - ответила Заира. - Да, я завидую, Ольга... И поэтому ещё больше за вас радуюсь. Действительно, есть чему завидовать... Поздравляю!
Вино все-таки переохладилось, да и кислило, все поморщились и рассмеялись.
В салоне стояли фиолетовые сумерки. Притихшее море не слышалось за открытыми окнами. Силуэт здоровенного Жоржика с задранным коротким и тощим хвостом проплыл по балюстраде. Привезенная из Туниса кошка, лежавшая на спинке лавки-дивана, подняла острую мордочку и, поморщив шерстку на крупе, раза два дернула хвостом. Кошка мерзла после Туниса, Заира держала её при себе.
- Мы ждали этого события пять лет, - сказал Севастьянов важно, будто одолел годовой баланс крупного банка.
- Я не отравлю вам радостное существование, если мы поговорим о делах? - спросила Заира.
- Я пойду поглажу Жоржа, - сказала Ольга.
- Накинь плед, - попросил Севастьянов. И спросил Заиру: - Вы хотите выбросить меня с беременной женой из этого прекрасного дома на улицу?
- Как вы догадались, Лев?
- Помните, я уже спрашивал вас об этом утром в конторе? Я приметил сборы, начатые помощниками на Красноармейской. Пакуют бумаги, скачивают базы данных с компьютеров в свои ноутбуки...
- Макшерип, мой брат, просил передать, что вы со своим штатом перебираетесь в Гору. Работу решено завершать там. Вас перебросят на "Галсе". Остальные с Красноармейской прибудут своим маршрутом. Вас перевезет на место Макшерип, как в прошлый раз...
Они помолчали. Хрустальный фужер Ольги с недопитым "зектом" стоял на полу между ними. Заира поставила рядом и свой.
- Лев, - сказала она, - мне кажется, Ольге лучше теперь вернуться в Париж.
- Здесь весной плохой климат?
- Вы не разобрались почему ваша жена здесь? - спросила Заира.
- Заложница моей лояльности Хабаеву?
Севастьянов не мог разглядеть в сумраке выражение лица чеченки.
- Вас удивляет моя откровенность? - спросила она.
- Не знаю, откровенность ли... Звучит, как шантаж по поручению Хабаева. Разве не так, Заира?
- Хорошо. Поговорим о другом...
- Пожалуйста, слушаю, - сказал он спокойно.
Ясность, внесенная по распоряжению босса, или откровение по наитию относительно его статуса - разница значения не имела. Приходилось иметь дело с данностью. Данность усложнялась радостной новостью, сообщенной Ольгой, только и всего. Ответственность за жену возрастала бесконечно.