7. Прощай, любимый город!
Потихоньку растворились в дымке московские купола. Было пасмурно, моросил дождик, но новая дорога держалась, и мы шли с вполне приемлемой скоростью. Вот только на душе было неспокойно. Ведь город этот за короткое время стал мне родным. Конечно, он выглядел иначе, чем Москва на дореволюционных открытках из альбомов моих предков, и тем более чем та Москва рубежа 80-х и 90-х, которую я видел в подаренном мне Володей Романенко альбоме перед нашей так и не состоявшейся поездкой туда. Впрочем, по словам ребят с «Астрахани», Москва второй декады третьего тысячелетия была совсем другим городом, чем она же «времен ельцинской катастрофы».
От этой Москвы к тому времени в нашей истории оставалось немного – стены и башни Кремля (кроме наверший, а также участка, разрушенного и восстановленного в восемнадцатом веке); кое-какие храмы и монастыри, пусть часто с тех пор перестроенные; кусок стены Китай-города; и очень немногие гражданские здания. Ни великолепного дворца Годунова, ни кремлевских монастырей, ни многих храмов уже не было – они пали жертвой не только разрушительного пафоса советских годов, но и наполеоновской армии, и многочисленных пожаров, да и просто стремления заново отстроить обветшавшую либо банально вышедшую из моды церковь или иную постройку. Но, тем не менее, в этом городе обитали и мои предки. Здесь в кровавом октябре 1917 года младший брат одной из прабабушек, юнкер, защищал Кремль, где и погиб при взрыве снаряда. Но то было в будущем, ставшим для меня прошлым. А в настоящем всем нам и лично мне довелось приложить руку и к спасению Москвы от голода, и к её развитию.
А в голове, как кадры киноленты, крутились последние события. В самом начале сентября в город пришло посольство Речи Посполитой под руководством все того же Льва Сапеги. Он привез письмо от Сигизмунда, где тот выражал свое негодование «деям самозванца, именующего себя царевичем Димитрием», и заверял Бориса, что «указал людям своим арештовати сего Димитрия и допросити его, а потом прислати его тебе, брат мой Борис, царь московский». Я заметил, что «и всея Руси» было опущено, на что Сапега клятвенно меня заверил, что получилось так «по недосмотру». А на вопрос о Мнишеке, тот побожился, что Мнишека самого ввели в заблуждение и что он более не потворствует сему самозванцу. Кроме того, Мнишека лишили чина старосты Самборского.
Даже Щелкалов не был склонен принять это объяснение, но Борис грозно посмотрел на него, а вечером, пригласив лишь нас вдвоем, сказал:
– Княже, и ты, Василию, не готовы мы еще к войне с ляхами. Прикажу я Митьке Пожарскому озаботиться созданием других полков нового строя – смоленского, рославльского и псковского. Как ты мыслишь, княже, выдюжит?
Я хотел было ещё раз предложить ему разрешить Алексеевскому полку занять Киев, тем более, что самозванец, вероятно, до сих пор там. Но я смалодушничал и лишь кивнул:
– Выдюжит. Добрый он воевода, государю. Но надо бы нам обсудить все, что нужно будет сделать после нашего отъезда, вместе с моими людьми, да и родичами твоими.
Конечно, подобные слова были верхом дерзости, но Борис лишь сказал:
– Истину глаголешь, княже.
Последние дни мы каждый вечер проводили за моделированием различных ситуаций и нахождением путей их решения. А двенадцатого сентября по старому стилю и двадцать второго по новому мы все причастились Святых Христовых тайн, после чего Святейший отслужил молебен за путешествующих, сиречь нас. А затем последовал пир у Бориса, куда были приглашены все «американцы». С продуктами стало намного лучше, и его можно было сравнить с теми обедами, которыми нас угощали два года назад, до начала голода.
А на следующее утро я ещё в предрассветной тьме, согласно государевой воле, приехал к нему попрощаться. Борис обнял меня и сказал:
– Ангела тебе в дорогу, княже, и всем твоим. Спаси тебя и твоих людей Господи за все, что вы сделали для Руси! Княже, чует мое сердце, не свидеться нам больше. Верю, что ты придешь на помощь детям моим, да и державе нашей, буде потребуется. Ступай!
В глазах у него стояли слезы.
А теперь я сидел на комфортабельном, обитом заячьим мехом сиденье «княжеской кареты», с пружинными рессорами. Установочная партия таких карет была изготовлена в Радонеже для царя, лишь самую первую я оставил себе. В ней было не в пример приятнее путешествовать, чем в каретах по технологиям того времени. Еще одним нововведением были козлы для возницы, с ещё одним местом для охранника, и лавкой для двух охранников сзади. Внутри же она соответствовала стандарту тех времен – с четырьмя сидениями друг напротив друга.