Вдоволь искупавшись – оказалось, кстати, что прекрасная перуанка плавала ненамного медленнее меня – мы легли на привезённом с собой покрывале на золотой песок. Тёплое солнце, крики чаек, свежайший воздух, и необыкновенная красота девушки, обнимавшей меня, даже навели меня на озорную мысль – может, перейти в ислам? Тогда смогу взять и Сару, и Эсмеральду в жёны, и останется даже вакансия для четвёртой, а наложниц можно будет без угрызения совести иметь в любом количестве… Но на то она и вера, что менять её ради сиюминутных удовольствий нельзя. Я не знал, что я скажу моей Лизе, когда вернусь домой, но мне было ясно, что время моё с Эсмеральдой подходит к концу.
На обратном пути я включил кассетник, который кто-то оставил в моторке. Зазвучала прежде не знакомая мне песня: "Прощай, на всех вокзалах поезда уходят в дальние края…" Что она мне так уж понравилась, не скажу – я вообще предпочитаю рок. Но моя подруга вдруг затихла. А когда начался припев "Ты прости меня, прощай, ничего не обещай, ничего не говори…", Эсмеральда попросила меня перевести слова. И когда я дошёл до "Ты помнишь, плыли в вышине и вдруг погасли две звезды", она зарыдала и прижалась ко мне всем телом, так что у меня с трудом получалось рулить моторкой. Лишь когда мы подошли к "Победе", она меня отпустила и попыталась вытереть слёзы, но без особого успеха.
7. Ты прости меня, прощай…
Ушли мы из Усть-Нарвы часов в восемь вечера. Солнце было ещё довольно высоко, и, когда "Победа" отдалялась от берега, я впервые обратил внимание на здание, из трубы которого шёл дым. Виталик захохотал:
– "Только на четвёртый день Зоркий Глаз увидел, что в камере не хватает одной стены." Это же единственное, что вообще работает в этом городе. Ну, кроме складов.
– Ну не томи…
– Элементарно, Ватсон. Коптильня для рыбы.
Ну я и дурак, подумал я. Действительно, рыбу же не только солить, но и коптить можно. А у нас каждая калория и каждый грамм рыбы – и, кстати, мяса – может спасти чью-нибудь жизнь в следующем году. Но когда я рассказал об этом Виталию, тот засмеялся:
– Лёх, да у нас они работают уже и в Николаеве, и в Александрове, и на Гогланде… Проблема не в них, а в таре. Нужны бочки либо ящики; но и эту задачу мы смогли решить – что мы делаем на местах, что закупаем на материке. Кстати, в Нарве очень неплохие бондари, часть я с утра переманил в Николаев, а с другими договорился о поставках в Николаев; нам лишняя тара не помешает уж никак.
Иногда у меня складывалось впечатление, что я – как бабочка, порхаю себе вокруг, пока другие занимаются делом. Тоже мне, глава экспедиции. Хорошо лишь одно – я умею не мешать, когда что-нибудь работает. Зато, когда есть возможность сделать что-нибудь полезное, я этого часто не замечаю.
В тот же вечер после обеда ко мне подошли двое "москвичей", как у нас именовали тех, кто пришёл в прошлое на борту парохода "Москва", покинувшего Владивосток перед тем, как в него вошли красные. Вообще у нас, в отличие от Росса, не было проблем между "форт-россовцами", "москвичами" и "паустовцами"; так мы именовали людей в зависимости от того, кто "попал" в прошлое на каком корабле. Это было, возможно, потому, что мы пытались набирать в поход менее идейных. Да и долгая дорога через полмира по-своему объединила всех нас. Но уровень техники в мире, из которого каждый из нас прибыл, сильно разнился. Иногда это было даже к лучшему – "москвичи", как правило, намного лучше справлялись с техникой времён Второй Мировой.
Тот из них, кто был чуть постарше, обратился ко мне:
– Здравствуйте, Алексей Иванович! У вас не найдётся минутки для нас? Я капитан Иван Алексеевич Решетов, а это поручик Максим Андреевич Россберг.
– Зачем так официально? Зовите меня просто Алексей.
– Непривычно как-то, – улыбнулся Россберг. – Но мы постараемся. Итак, мы оба – военные авиаторы. У меня тридцать шесть боевых вылетов во время Великой войны, а у Вани – сорок шесть.
– Истребители или бомбардировщики?
– Всего понемножку. Он сбил три самолёта, а я лишь один. Но в основном занимались бомбическими ударами. Он по германцам, я по австрийцам. А потом было отречение Его императорского величества, вскоре после чего мне местный солдатский комитет запретил подниматься в воздух, да и у Вани было примерно так же. А потом прилетели немцы и разбомбили наши самолёты – наверное, по наводке этих самых солдатских комитетов. Больше мы не летали, воевали с большевиками в пехоте. Но мы не об этом.