– Государю, – сказал я. – Поверь мне, битву мы выиграли, а вот войну… Узнают они, сколько нас было, и начнутся комариные укусы – то на юге, то на западе. Причем поначалу будет все обставлено так, как будто это не поляки и не татары, а местные разбойники. А пойди докажи, кто за ними стоит…
Борис нахмурился, а я продолжил:
– Как сказал великий поэт, «Ждёшь, бывало, с юга, глядь – ан с востока лезет рать».
– А что за поэт такой?
– Александр Сергеевич Пушкин.
– А не из бояр ли он Пушкиных?
– Да, из них. Только родится через двести лет. Самый лучший поэт, так у нас считалось. Могу тебе книгу его принести, государь.
– Принеси, когда придешь меня учить!
– Сделаю, государю. А про укусы… если бы только они. Ведь сейчас, ты же видел, солнце уже не оранжевое – бледное оно стало, прямо как луна в обычное время.
Да, пыли в воздухе все прибывало, и свет стал каким-то серым. Когда-то давно, я побывал в Мехико. Может, так там всегда, а, может, просто мне «повезло», но небо все время было серым, солнце – проступавшим иногда бледным диском, похожим на луну, а прославленную панораму окрестных вулканов – Попокатепетля и Истaксиуатля – я увидел лишь с самолета при подлете к городу, пока мы не нырнули в серую пелену.
Конечно, в Москве первого года семнадцатого века индустриального смога не было. Но небо и солнце были практически точно такими же, как тогда в мексиканской столице, разве что было еще темнее.
Борис смотрел на меня с удивлением – я замолчал во время своего повествования – и я, спохватившись, продолжил:
– Государю, нам нужно будет и с голодом бороться, и людей учить, и заводы строить, а времени, государю, просто нет. Слишком долго я на юге был, хорошо еще, мои люди и без меня со всем управлялись. Мыслю, у крестьян времени много будет, ежели сажать им ничего не можно. А мы зерно и другое продовольствие будем старикам так выдавать, а тем, кто помоложе – за работу. Например, дорогу в лесу прорубить, да и щебнем её посыпать. Или стену вокруг города укрепить. Или построить что.
– Добро ты придумал, княже.
– Да и учить грамоту и счет. Ведь даже крестьянин лучше работать будет, если по-научному к делу подойдет. А рабочий на заводе – тем более. Или воин.
– А еще что делать будешь?
– Слишком много у нас, государю, людей в иной деревне, а землицы мало, даже в хорошие годы. Мыслю, нужно, чтобы люди рубежи русские заселяли – и на юге, где тепло и почвы плодородные, и на востоке, на Камне, где земля несметные богатства хранит, и в Сибири, где в лесах соболя и другие звери водятся, чьи шкурки можно задорого продать. Ну и я, государю, возьму несколько тысяч к себе в Америку. Кстати, и в нашей истории люди бежали от голода на юг и на восток. Вот только шли они голые и босые, а мы им поможем обустроиться. Кто станет крестьянином – там тоже есть добрые почвы – кто будет работать на шахтах и заводах, кто станет охотником либо послужит в порубежной дружине. И если ты освободишь их от податей на пять, скажем, лет…
– Добро!
– Государю, а ты и в нашей истории много хорошего сделал – зело много. Ты и зерно свое раздал голодающим, и работу многим дал – они твой дворец строили и другие здания, а за это жалование получали. Неплохо бы, чтобы и крепости на юге строили.
– Спаси тебя Господи, княже! Напиши мне, как то можно будет лепо устроить.
Да, подумал я, сам виноват. Знал же, что инициатива наказуема. Ну ладно, с другой-то стороны, зря у меня столько под командой? Они и сделают, я им только расскажу все в общих подробностях. Конечно, когда я командовал своей частью в американской армии, я, помнится, предпочитал часто сам все сделать, когда посложнее было. Надо учиться распределять работу, тем более, ребята у меня весьма неплохие.
– Государю, и все равно на душе муторно. Ляхи-то знают теперь, что силой Россию не покоришь. А вот хитростью… У нас в истории был самозванец, не удивлюсь, если и сейчас они такового готовят. Ведь не любят тебя многие бояре… И вполне может так случиться, что иные к нему перебегут.
– Читал я в книге твоей. И Бельский, и Шуйские, и еще много кто. Вот только непросто с Шуйскими и другими Рюриковичами бороться – даже Иоанн, хоть и сам Рюриковичем был, а то не сдюжил. Да и не хочу я людей безвинно пытать. Вот Бельского после того письма я Дмитрию Ивановичу отдал, сейчас в подземельях сидит.
– И что, государю? Признался?