– Тогда давай я сначала с государыней Марией Григорьевной переговорю, и, если смогу её уговорить, вызову Дмитрия из Измайлово. Тогда и смотрины устроим.
– Согласная я. Вот только одним из сватов у него будешь ты.
– Добро, Ксения Борисовна! – сказал я, а сам подумал, что мне теперь ещё и свадебный этикет семнадцатого века учить надо.
7. Дочь Малюты
Когда я вернулся на Никольскую, выяснилось, что Анфиса уже успела стать всеобщей любимицей. Пока меня не было, ей накупили обновок, и в стройной, стильно одетой девушке невозможно было узнать измученного исхудавшего подростка, которого я впервые узрел в бабаевском сарае. Разве что в глазах то и дело появлялась грусть по убиенным родителям и по ее погибшему детству.
Я передал ей приглашение Ксении Борисовны, и она заохала:
– Алексею, да как же я пойду к царевне? Я же холопка, не знаю, как у них там…
– Не бойся. Ксения Борисовна очень хорошая. Тебя Евгения завтра к ней отведет, а заберу тебя я. Заодно и урок послушаешь. А послезавтра тебя отвезут и запишут в Покровскую школу.
– Добро! Спаси тебя Господи, Алексею! Тебя и всех вас!
На следующий день мне с утра было передано, что встреча моя с Марией Григорьевной состоится уже сегодня вечером. Я-то надеялся, что у меня будет время речь подготовить, поведение свое обдумать, но не тут-то было. А ведь дама-то – дочь Малюты Скуратова. Вдруг я ей не сподоблюсь…
По дороге в Кремль Анфиса ахала, увидев Пожар и то, как мостят его новыми камнями, как где-то вдали строят мост через реку Москву, как в Кремле строятся новые части дворца, новые храмы и другие помещения. Чтобы отвлечься, я ей сказал говорил:
– Видишь, Анфиса, се для того, чтобы у людей работа была, дабы они семьи свои прокормить могли, и не умерли от голода.
– Добро, Алексею. Эх, кабы мать и отец мои были живы…
Я приобнял ее, вспомнив трупы, лежавшие на соломе в Давыдове. Во дворце мы разделились – Анфиса пошла с Женей, я же в расстроенных чувствах пришел на урок сначала к Федору (он попросил меня подтянуть его по некоторым дисциплинам, а Борис сказал мне, что утренние уроки будут лишь с Федей), а затем и к царевне. Первое, что я увидел – Ксения рассказывала Анфисе, а та слушала, причем у обеих были улыбки на лице. О чем они говорили, я не узнал – увидев меня, они сразу замолчали. Я, как обыкновенно, поклонился Ксении, а та ласково мне улыбнулась и сказала:
– Добрая у тебя Анфиса, княже. И смышленая зело!
Анфиса покраснела и уселась в уголке, а я начал очередной урок. Лишь в конце, чтобы не отвлекать Ксению от занятий, я сказал ей:
– А я потом к Марии Григорьевне схожу. А ты, Анфиса, вернешься домой с Евгенией. И не спорь, – сказал я, увидев, что она хочет возразить. – Одна не пойдешь, город большой, тут всякие люди бывают.
– Добро, – поклонилась Анфиса. Эх, подумал я, насколько же проще с девчонками семнадцатого века. Моя сестра в том же возрасте чего только не вытворяла, да и седые волосы у мамы появились именно в этом возрасте.
Приняли меня в частных апартаментах Бориса. Кроме нас с ним, не было никого, слуги накрыли стол и бесшумно удалились, остались только три служанки. Затем открылась дверь, и вышла царица.
Даже несмотря на лишний вес (который, впрочем, в это время не считался минусом) и возраст, Мария Григорьевна была красавицей – статная, одетая в тяжелое платье из темного материала, с таким же кокошником. Прекрасное лицо ее не портила даже печать властности. Светлые рыжеватые брови, иссиня-голубые глаза, правильной формы нос, губы, за которые иная модница конца двадцатого века была бы готова на все… Так вот в кого пошла Ксения породой, подумал я.
Я низко, до земли, поклонился, но царица лишь рассмеялась.
– Слыхала я про тебя, княже. Человек из дальних краев и дальних времен… Девки мои ничего никому не скажут, а ты уж веди себя, как умеешь. Помолимся, а потом садись, поснедаем, чем Бог послал.
Мы помолились, поклонились, и перекрестились на иконы, затем сели. Мария Григорьевна расспрашивала меня про Русскую Америку, про Лизу, про то, как живут женщины в наших краях. Узнав, что у нас никто волосы не прячет, кроме как в церкви, да и что отношения намного более свободные, она, к моему удивлению, лишь кивнула:
– Может, так оно и лучше, как у вас. Только мы тут уж по-своему. А как у вас… там, где ты родился?
Пришлось ей кое-что рассказать и о нашем времени. Я, конечно, ничего не рассказал ни про свободную любовь, ни про разные другие особенности жизни в Америке и Германии моего времени, которые могли прийтись царице не по душе. Выслушав меня, она чуть улыбнулась и промолвила: