– Вижу, что ты правду говоришь, да недоговариваешь. А скажи, княже, батюшку-то моего как вспоминают?
Я начал мямлить, а она невесело рассмеялась:
– Значит, тоже говорят, что душегубом он был? Был, чего уж скрывать, токмо служил он государю Иоанну Васильевичу верой и правдой, да и погиб он на войне. Но вот говорил он нам – делай добрые дела, дабы Господь простил мне хоть некоторые грехи мои. Семью свою любил, и нас таковому научил. Потому я и Федьку своего, и Ксюшу более жизни своей люблю.
А Федька мой души в тебе не чает, и любит он ратную службу у твоих людей. Да и Ксюша говорит, мол, научил меня княже самым разным наукам, и добрый он человек. А вот скажи, что с детками моими в твоем прошлом было?
Я замешкался, а она сказала строго:
– Смотри, княже, не скажешь правды, какой она горькой бы ни была…
– После смерти государя изменили ему все, – выпалил я. – К царю Федору Борисовичу пришли князь Василий Рубец-Мосальский и с ним дьяки Молчанов и Шерефединов, и задушили его и тебя. Самого царя убил подьячий Иван Богданов.
– А Ксению?
– А ее взял себе самозванец наложницею, многажды надругался над ней, а после отдал ее в монастырь. Но, государыня, такового не будет, для того мы и здесь!
– Ведаю сие. Потому и готова тебя выслушать про твоего Митьку Пожарского. Была его мать у меня верховной боярыней, да спутались Пожарские с Романовыми.
– Но не сама же она, государыня, а род её, Беклемишевы. А почто она должна за родню свою в ответе быть? Прости ее, государыня!!
Царица сначала взглянула на меня грозно, да так, что я сразу вспомнил, что она дочь Малюты. Потом она вздохнула и чуть слышно сказала:
– Добро, княже, прощу я ее. А расскажи мне про Митьку.
Я минут десять пел соловьем о том, какой он умный, смышленый, и про его геройства на юге. Она слушала молча, потом сказала:
– Помню я его молодого совсем. И лицом недурен, и богобоязнен, и умен. Ладно, княже, дозволю тебе сватать его за Ксюшу. Смотрины же пусть будут на Успение после литургии.
Домой я летел, как на крыльях. Не даст Дмитрий Ксюшу в обиду, не даст, думал я. Ведь одно дело, когда читаешь про дела давно забытых дней, а другое – когда вот они, Митька и Ксения, люди, которые мне далеко не безразличны. Как, впрочем, и Фёдор, и Борис, а теперь и Мария Григорьевна.
8. Уральские пельмени
Следующие дни я крутился, как белка в колесе. Новости из Невского устья были обнадеживающими – все шло, как и положено. И на Валаам, и в ладожский Успенский монастырь, и в другие места все, что было обещано и запланировано, было завезено. Дороги, мосты строились, стены городов и крепостей ремонтировались, новые пушки уже были произведены и доставлены в Нарву с крепостями, Ревель, и на западную границу. Агрономы сообщили, что посев озимых культур идет полным ходом – яровые следующим летом просто не успеют вызреть. Картофель собран практически везде, хоть и весьма мелкий практически повсеместно. Ведь было известно, что первый снег выпадет пятнадцатого августа по старому стилю.
Донесения из Чернигова и Курска также радовали – строились пограничные крепости, массово строились деревни, а особенно плотно была заселена новая граница – районы Любеча и Козлограда, который государевым указом переименовали в… Алексеев. Ребята еще издевались – мол, теперь понятно, кто у нас козел.
А вот погода ухудшилась – теперь температуры в Москве были в пределах шести-семи градусов, дул сильный холодный ветер, дождь лил, не переставая, и многие дороги попросту размокли. Конечно, их усиленно мостили – камнем, где он имелся, а в большинстве своем досками – ведь теперь многие запасы были съедены, и народ перебивался грибами, рыбой там, где она была, и заработками – их выплачивали частично серебром, но в основном натурой, зерном, солениями, теми же грибами и рыбой. Хуже всего, по рассказам переселенцев, было там, где рядом не было ни дорог, ни крупных рек, ни монастырей – туда просто не могли вовремя доставить достаточные объемы продовольствия. Мне вспомнилось, что в девятнадцатом веке во время неурожаев голодали в первую очередь там, куда не шли железные дороги. Примерно то же происходило и у нас. Пусть количество жертв исчислялось не миллионами, а тысячами, но меня свербило осознание того, что я не справился со своей целью – спасти свой народ от голода.
Наши летучие отряды действовали и в таких местах – доставляли продовольствие, а также проверяли купцов, помещиков и монастыри на предмет утайки излишков. Уже не одна сотня помещиков и игуменов была доставлена в Постельничий приказ или воеводам на местах, и не один из них провел день привязанным к новосозданному Позорному столбу на Пожаре, либо в других крупных городах. Но сведения о голодных смертях приходили со всех сторон, и многие деревни обезлюдели – население их стремилось кто в города, кто в Невское устье, кто на юг. О массовой смертности среди монахов докладывали и из некоторых монастырей; туда мы направляли продовольствие в первую очередь, ведь это означало в частности, что монастыри раздали все, что имели сами.